Околдованная

Ее глаза были такого же цвета, как у Тенгеля, но гораздо бледнее, и все-таки они были такими жгучими, что казалось, будто она видела Силье насквозь. Ее голова была низко посажена между плечами, поднятыми, как у разъяренного зверя. Силье почувствовала, что ее может стошнить. Она не представляла себе, как скроет свое отвращение.

— Дай Ханне взглянуть на тебя, — сказала старуха удивительно звучным голосом. — Посмотрим, не достанем ли мы девочку.

— Девочку? — повторила Силье, широко раскрыв глаза. — Вы знаете…?

— Конечно, я знаю! Не бойся, ты оказала услугу мне — теперь я окажу ее тебе.

Силье кивнула. В тот же миг ее тело стало сотрясаться от нового приступа боли. Ханна покачала мерзкой головой.

— Это нехорошо. Сначала мы дадим тебе кое-что, чтобы подкрепить тебя, потому что это будет стоить тебе сил, девочка! Да, это Тенгель! Он стоил жизни своей матери, он, действительно, жесток со своими женщинами.

Она порылась в карманах своих лохмотьев.

— Вот… У тебя есть вода?

Силье показала жестом. Ханна взяла деревянный ковш и дала ей беловатый порошок. Дрожащими руками Силье приняла ковш и проглотила порошок с водой, затем посмотрела на Ханну глазами раненого животного.

— Помоги мне, — прошептала она.

Ужасная старуха кивнула.

— Никто зря не зовет Ханну. Все должно пройти хорошо.

Силье не была так в этом уверена, но все-таки она была благодарна.

— Выпей — это расслабляет тугие ноги.

Силье не осмелилась ослушаться. Подсознательно она поняла, что не следует спрашивать, что содержит этот порошок. Здесь были явно не только травы, нет!"

"— Так, — сказала Ханна. — Теперь подождем. Тебе следовало бы сидеть на стуле, но думаю, ты этого не осилишь.

В комнате наступила тишина.

— О… нет! — Силье скорчилась от жгучей боли под ложечкой.

Ощущение было такое, словно внутри у нее было битое стекло или серная кислота. Губы Ханны шевелились, ее руки чертили в воздухе над телом Силье круги. Тут Силье почувствовала такую сильную боль, что закричала, а все вокруг стало черным. «Теперь я умираю, — подумала она. — Милосердный Боже, теперь я умираю! Ребенок родится — мертвым или живым, — но я умираю.