Институт

Иногда, если сознание собеседника оказывалось необычайно открытым (как у полусонного маленького мальчика, например), перед глазами вспыхивали мимолетные, очень яркие картинки.

Она легла и, глядя в потолок, принялась думать.

17Десять часов вечера. В Институте стояла тишина.

Софи Тернер, ночная смотрительница, сидела за столиком на детской площадке, курила (что было строго запрещено) и стряхивала пепел в бутылку из-под «Витаминной воды». Рядом, положив руку ей на бедро, устроился доктор Эванс. Он нагнулся и поцеловал ее в шею.

– Не надо, Джимми, – сказала она. – Только не сегодня. Все на ушах, мало ли кто за нами наблюдает.

– Ты сотрудница Института и куришь на детской площадке, зная, что все на ушах, – пробормотал доктор Эванс. – Брось, ты же плохая девочка – вот и будь плохой девочкой!

Он положил руку чуть выше, и Софи не спешила ее убирать. Вдруг она заметила за стеклянной дверью новенькую. Та стояла, положив ладони на стекло, и смотрела прямо на них.

– Черт побери, – прошипела Софи. Она скинула руку Эванса, затушила сигарету, быстро подошла к двери, рывком открыла ее и схватила любопытную за шиворот.

– Ты почему не спишь? Сегодня вам запретили ходить по коридорам! Что неясно? Комната отдыха и столовая под запретом! Если не хочешь схлопотать, живо…

– Мне надо поговорить с миссис Сигсби, – сказала Фрида. – Прямо сейчас.

– Ты с ума сошла? Последний раз повторяю…

Доктор Эванс подлетел к девочке, оттолкнув Софи (и даже не извинился, гад! Сегодня больше не дам себя лапать, решила та).

– Фрида! Тебя ведь зовут Фрида?

– Да.

– Расскажи-ка мне, в чем дело.

– Нет, мне надо поговорить с вашей начальницей. Она тут главная.

– Все верно, и у нашей главной был очень тяжелый день. Скажи сперва мне, а я решу, стоит ли ее беспокоить.

– Ой, да брось, – фыркнула Софи. – Она тебя разводит, не видишь?

– Я знаю, куда отправился Люк. Вам я не скажу, только ей.

– Вранье! – отрезала Софи.

Фрида на нее даже не посмотрела. Она не сводила глаз с доктора Эванса.

– Не вру.

Долго думать Эвансу не пришлось. Люка Эллиса нет уже почти двадцать четыре часа, он может быть где угодно, говорить что угодно и кому угодно – полиции или, прости господи, репортерам. Решать, врет девчонка или нет, – дело не Эванса, а миссис Сигсби. А его дело нехитрое – не рыть себе яму.

– Надеюсь, ты говоришь правду, Фрида, иначе тебя ждет наказание. Будет о-очень больно, ты понимаешь?

Она лишь молча посмотрела на него.

18Десять часов двадцать минут.