Империя бурь

Видя это, Рован объявил о прекращении и убрал меч в ножны. Аэлина хмурилась. Ей хотелось победить. Эдион засмеялся в душе и посмотрел на Лисандру. В чем-то они с Аэлиной были похожи. Тем временем королева и ее принц прошли туда, где стоял кувшин с водой. Обоим очень хотелось пить.

Эдион собирался предложить Лисандре поупражняться с ним, пока солнце не село, когда Дорин поднял голову и сказал Аэлине:

– Если мы позволим ей выйти, она вряд ли этим злоупотребит.

Аэлина залпом допила воду.

– Интересно, ты пришел к такому выводу до, после или во время твоего ночного посещения?

Боги милосердные.

Дорин слегка улыбнулся:

– Ты предпочитаешь бессмертных воинов. Почему у меня не может быть своих предпочтений?

Звякнул пустой стакан, который Аэлина поставила на столик. Эдион внутренне сжался, стараясь смотреть куда угодно, только не на свою двоюродную сестру. Фенрис по-прежнему нес вахту у фок-мачты. Эдион вдруг обратил внимание, как странно разместились он, Аэлина, Лисандра и Дорин.

– Дорин, каковы твои доводы в пользу освобождения ведьмы? – спросил Рован, стоявший рядом с Аэлиной.

Взгляд Аэлины был пронизан огнем. Прекрасно: вот пускай принц и разбирается с ее гневом. Остальные делали вид, что не замечают двух точечных ранок на шее Рована и тонких, но глубоких царапин у него на плечах. Со времени их безумства на берегу прошло уже сколько дней, но фэйский принц выглядел так, словно до сих пор с наслаждением переживает мгновения той бури.

А Аэлина даже не пыталась скрыть две ранки на шее, которых не было вчера. Рован почти умолял ее прикрыть шею платком.

– Давайте сделаем опыт, – вдруг предложил Дорин, обведя рукой всех, кто был на палубе. – Запрем кого-нибудь в каюте и посмотрим, каково ему будет сидеть там день, два, неделю.

– Тебе объяснить, чем ведьмы отличаются от людей и фэйцев? Каждая из них – одна сплошная ловушка. Люди обманываются их мнимой безобидностью.

– Смею тебя уверить: я не считал и не считаю Манону Черноклювую безобидным существом.

– Она и вся ее порода – прирожденные убийцы, – не унималась Аэлина. – Совести для них не существует. Их так воспитывают. Оттого что бабушка жестоко обошлась с нею, Манона не стала иной. И не станет. Я не собираюсь рисковать жизнью тех, кто плывет с нами, ради того, чтобы тебе крепче спалось.

Глаза Аэлины сверкали. Это был плохо замаскированный удар. Казалось, ее слова поставили точку.