Я, Лунин…

Не от секса, на это сил еще пока, к счастью, хватало, от самих отношений, которые, как кажется Маринке, вот-вот должны перерасти во что-то большее. Но он-то точно знает, что расти им некуда да и незачем."

"А ведь да, было время, когда он сам нашептывал Маринке на ухо всякие глупости. Про то, как любит ее безумно, как готов все бросить (под словом «все», конечно же, подразумевалась нынешняя семья) и уехать с ней вместе в Москву или Питер и там зажить вместе в большом городе яркой, наверняка гораздо более интересной, чем можно это представить себе здесь, в Одинске, жизнью.

Маринка лишь смеялась в ответ, а иногда насмешливо щелкала ему пальцами по носу, называя при этом фантазером. А ведь он действительно верил в те кажущиеся теперь такими наивными фантазии. Еще бы, только при одном взгляде на Маринку он забывал обо всем. О копошащейся на кухне жене, о детях, радостно выбегающих из комнаты, услышав, как он входит в дом. Интересно получилось. Они оба заставили себя поверить в то, что говорил другой в самом начале их отношений. Он смог поверить в то, что все его идеи и планы — это всего лишь наивные фантазии, а она неожиданно для него наконец осознала, что фантазии могут превратиться в реальность. Кривые пересеклись, поезда встретились. Встретились и, не останавливаясь, помчались дальше.

Еще два дня. Два дня — и потом всё. Марина уедет в Новосибирск, там ее ждет филология, а заодно и веселая студенческая жизнь. Через пару месяцев она едва вспомнит о нем.

Ну и правильно, как там в песне поется? Нам рано жить воспоминаниями. Ей так точно рано, да и мне, пожалуй, тоже рановато будет. Как-никак такое дело затеял. Надо, кстати, заехать сегодня, глянуть котлован. Экскаваторщик, конечно, уверяет, что все сделал по высшему разряду, но лучше самому убедиться. Завтра ведь уже будут подбетонку заливать под фундамент. Потом недельку отстоится, просохнет, начнут вязать арматуру, а там, глядишь, и основную плиту зальют. На этом, скорее всего, вся работа в этом году и закончится, хотя кто знает, если осень будет теплой, то можно будет подвал сделать полностью. И колонны, и стены поставить.

— Давно стоишь?

Что осталось за прошедшие десять месяцев неизменным — так это Маринкина привычка никогда не здороваться.

— Минут пять. — Он повернулся к ней и, как только увидел улыбающееся лицо с блестящими, искрящимися глазами, понял, что все же боится.