Чужая женщина

Много смерти. Тому, кому надо, хватит.

Макарыч осушил стакан, сала кусок в рот сунул и захрустел луком.

— Нельзя смерть носить, она и тебя самого за собой утянуть может.

— Уже утянула. Нет меня.

Старик засмеялся и еще самогона в стакан плеснул.

— Еееесть. Макарыч такое за версту чует. Живой ты.

— Ну это пока… пока стимул жить есть. Когда думаешь, я уйти смогу?

— Ну, судя по твоим успехам, скоро. Вот снег сойдет, и иди с Богом. Оклемался ты уже. Не нужен тебе Макарыч, он свое дело сделал.

— Спасибо тебе… даже не знаю, как отблагодарить.

Нет у меня ни черта. Но если будет, я про тебя не забуду, Макарыч.

— Дурья твоя голова. Разве похоже, что я материальных благ жду от людей?

— Не похоже. Но благодарить всегда надо.

— А ты, как смерть из себя отпустишь, в гости приезжай…

Усмехнулся. Впервые за все время, что в доме Макарыча жил. Кривая усмешка, не веселая, от нее мороз пробирает.

— Та куда ж она, родимая, из меня денется?

— Денется, вот увидишь. Неуютно ей станет. Вот тогда и вспомни старика, уважь визитом.

Жену с детьми привези.

— Нет у меня жены, развелся я. А детей… не знаю… обещать не могу, дед. Не сердись и не обижайся.

— Честный ты человек, Олег. Хороший. По-настоящему хороший. Грубый. Где-то слишком прямой, но хороший. Немного таких осталось.

— Ну это до поры до времени хороший. Скоро плохим стану.

— Не станешь… правосудие плохим не бывает.

Вскинул голову и смотрит на Макарыча, не моргая, а потом из-за стола встал и во двор пошел. Макарыч скрип услышал и понял, что парень на турнике повис.

Как всегда, подтягивается и качается. Дед полез одежду его искать. Он тогда пару документов нашел и спрятал. Сам не рассматривал. Сотовый нашел выключенный. Когда Олег с улицы вернулся разгоряченный, но не запыхавшийся, дед головой несколько раз покачал. Все. Здоров он. Все кости целы, и мясо на них наросло. Шрамов, правда, много осталось в местах, где от ударов кожа лопалась, но это не самое страшное. Мужиков шрамы красят, это еще мать Степана говорила. Дед протянул ему пакет пластиковый, несколько раз стираный.

— Тут бумажки твои и телефон, все при тебе было, когда ироды те в яму закопали. Видать, уверены были, что не выберешься. Я в твое не заглядывал. Макарыч не любит чужое знать, пока сами ему не расскажут. И вещи твои. Постирал, высушил. Не машинкой, не порошком, не обессудь, а как мог, по-нашенски, по-деревенски.

Олег на вещи посмотрел, потом пакет открыл и документы достал.