Чужая женщина

Не любовь в нем живет, а ненависть лютая, страшная, холодная, как и сама смерть. Отомстить хочет. И отговаривать бесполезно — не послушает. Макарыч считал, что месть бесполезна, что она убивает того, кто мстит прежде всего. После нее удовлетворение не приходит. Наоборот, дичайшее разочарование, так как смысл жизни исчезает. Весь на негатив растрачен. Но тут не о чем было говорить. Парень даже в зеркало не попросил посмотреть, спросил про глаз и кивнул, когда Степан сказал, что нет больше глаза. А потом как проклятый над собой работал: подтягивался в постели, руки разрабатывал через боль, ел все, что дед, давал не кривился.

Через месяц, и правда, на ноги стал. Трудно ему было, падал, полз к столу и сам поднимался, не давал Макарычу себе помогать. Стиснув челюсти, колени руками разрабатывал, ноги сгибал и снова вставал. Вскоре начал с палочками на задний двор выходить, потягиваться на турнике по несколько раз. Макарыч всем сказал, что родня его с города. Дальний родственник, проблемы с ногами, полечиться приехал. Степан восхищался этому упорству, и в то же время пугало оно его, потому что холод из парня никуда не уходил, он там, где сердце, застыл и страх вызывал."

"Макарыч души лечить не умел. С телом справлялся, а с душой все сложнее. Ее не зашьешь, мазью не замажешь, зельем не отпоишь. Но иногда надо по кускам не только тело собирать, но и душу, иначе бесполезно все, зря. Но не в этом случае. Макарычу казалось, что, чем больше тело начинало слушаться Олега, тем больше разлагалась и гнила его душа.

Теперь парень в лес сам ходил с палкой, дрова рубил и тащил в дом деда, печь топил, похлебку варил, когда Степан в районный центр уходил. Но так и не сказал ни слова. По ночам говорил. Во сне. Иногда кричал, рыдал. Стонал, как зверь раненый, а проснется и молчит. Макарыч что-то рассказывает, а он ест и слушает внимательно, а иногда, наоборот, вроде сидит за столом и делает, что скажешь, а нет его рядом. Глаза пустые и отсутствующие. В один из таких дней Макарыч самогон на стол поставил и в стаканы налил.

— Согрей душу, Олег. Легче станет. Правду из тебя тянуть не начну, не боись.

— А я и не боюсь, дед. Правда у меня хоть и грязная, но я ее не стесняюсь. Пить не буду. Запойный я был и завязал. Моей правде трезвая голова нужна. Она хочет каждую секунду понимать и знать, что я делаю, для того, чтобы она голову подняла.

— А я свою согрею чуток. А то рядом с тобой больно холодно ей.

— Холодно говоришь?

— Смерть в себе носишь. Вот и холодно.

— Ношу.