Горсть патронов и немного везения

Фаталистом он никогда не был, судьбу считал покровительницей глупых и слабых, а вот поди ж ты, как перекрутило! С другой стороны, если вины не было за ним, значит, его предали? Жена Маша предала, полковник из министерского главка предал, Родина, туды ее в качель, предала! Да разве ж такое может быть? Это человек Родину предает, а чтоб наоборот… Было время, плакался Викентий сам себе, а было — озлобился. Потом все пересохло, чувств не стало, прошли обиды, атрофировалась способность жалеть и наступило безразличие. Таких, наверно, лечат в психушках.

О том, что душа не умерла, напоминал только Ванечка — мальчик тихий, добрый, настрадавшийся от невесть откуда свалившейся безотцовщины при живом отце. Самым простым было повесить всех собак на Машу, ну да Решетников этого не хотел, не мог, права не имел. Маша давно осталась одна, Бог ей судья.

Он все время думал, стоит ли жить дальше вот так — без цели, без эмоций и планов, без веры и любви. У сына есть мать и отчим, как бы ни было ему плохо в интернате, Викентий забрать его не мог — некуда было и не на что.

Клеить акцизные марки на бутылки — вот занятие, которое соответствовало теперешнему образу его жизни: монотонное, бездумное, бесчувственное.

«Робот, робот, — говорил себе Викентий. — Что делаешь, не ведаешь, деньги тебе побоку, за жизнь не цепляешься — выхолостила тебя жизнь, вот ты ее и не любишь, но и не расстаешься с ней. Будто живешь с нелюбимой женой по одной, неведомо кем положенной, обязанности. Да когда же, когда кончатся эти сумерки? Хотя бы уж ночь поскорей пришла, а там темно и тебя не так видно.

Вот Столетник рискует, играет с огнем, по-крупному — на деньги играет, по канату идет — справа пропасть, слева пропасть, но впереди твердая земля. У него жена, собака, друзья, его никто не заставляет, он сам идет по канату — знает, во имя чего. А твоего пятачка твердой земли еще не видно, тебе все равно, куда падать — вправо ли, влево ли. Ты идешь на авось и не пытаешься держать равновесие.

Ты страшен, Решетников, потому что тебе стало все равно, в кого стрелять…»

«Форд» свернул направо — к парковой зоне.

Дистанцию пришлось увеличить; машин здесь было совсем мало, а через три километра в свете фар блеснул знак «Въезд запрещен». Мезин тем не менее въехал под этот знак как к себе домой и углубился в лесополосу.

«К бабушке за пирожками», — усмехнулся Решетников, включив фары. Аллея была достаточно широкой, асфальтированной и хорошо просматривалась до самых габаритных огней «Форда».