Город принял

— А что? — невозмутимо затянулся он сигаретой.

— Тринадцатое число, понедельник, месяц ноябрь, високосный год. И дождик…

— Не считается, — мотнул головой Севергин. — Я тринадцатое люблю. И родился я тринадцатого. А судьбу хулить — что ценного кобеля дразнить…

Он глянул на табло электрических часов и сказал Рите и мне:

— Вам, друзья ситные, обедать пора. Сейчас придут Халецкий с Задиракой, и сразу же вы — аллюром.

Рита тоже подняла глаза на красные цифры, удивленно сказала:

— Как быстро время пролетело…

Севергин аккуратно раздавил окурок в пепельнице, приплюнул на него для верности, усмехнулся бегло:

— Здесь как в космосе: на земле — год, у нас — десять.

И стороннему человеку не понять было, шутит он или говорит всерьез.

Я протянул Рите значок-жетон с надписью «ОПЕРГРУППА»:

— Пошли, доктор Ушакова. По этому значку всюду и везде без очереди.

Мы вышли из дежурной части во внутренний двор. Косой ветер рвал дождь в хлесткие холодные брызги. В коричнево-серых лекалах луж расплылись яркие цветные пятна бензина, мерцавшие зеленью и синевой, как засохшие фиолетовые чернила.

У дверей собачника стояли кинологи Юра Одинцов и Вася Шаров. Они смотрели на своих собак — Юнгара и Шаха, которые, как щенки, носились по двору, налетали друг на друга, рычали несердито, понарошке грызлись, сшибаясь грудью и становясь на задние лапы наподобие геральдических львов.

Рита опасливо посмотрела на громадных псов, спросила осторожно:

— А ничего, что они вот так здесь бегают? Без привязи?

— А что?

— Куснуть ведь могут, наверное?

Я засмеялся:

— Служебная собака может куснуть прохожего только по команде хозяина.

Но на всякий случай — чтобы ей спокойнее было — взял ее под руку.

Ах, память! Зыбун-песок. Все истаяло, утекло, пропало. Вот так же, прижавшись друг к другу, мы прыгали через лужи, в которых дымились сиреневые шары фонарей, бежали в кафе «Синяя птица», неподалеку отсюда, на улице Чехова в переулочке, шесть ступенек в полуподвал.