《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

Царь, пущай и сохранял угрюмую хмурость, жестокость на челе своём, всяко допустил, чтобы юноша привлёк к себе, уткнувшись лоб в лоб.

Что Иоанн, что Фёдор, слышали пылкое дыхание друг друга, не переведённое на мирный лад. Басманов в присущем лишь ему одному трепете и нежности поглаживал царский лик, мягко касаясь скул и виска государя.

Взор Иоанна не утратил того гнева, коим полнился с самой встречи с послами, но всяко гнёт удручающих мыслей отступал, растворялся в бархатных прикосновениях юноши.

Наконец, владыка глубоко вздохнул, прикрывая веки.

- Лишь слово твоё, мой царь, - прошептал Басманов, оставив нежный поцелуй на щеке Иоанна, - и я подам на златом блюде их языки лукавые, я наполню их кровью златые чаши и подам их тебе, царе. Лишь слово твоё.

Иоанн внимал бархатистому шёпоту, этой сокровенной речи, полной чувственного придыхания. Владыка провёл по белоснежной шее Басманова, заводя руку к затылку, чувствуя, как по руке его скользит мягчайший шёлк волос юноши.

Владыка припал устами к этой белой коже, дышащей манящим и опьяняющим теплом. Фёдор отдавался во власть холодным, граничащим с жестокостью прикосновениям. Волнение, поднимающееся в нём, затмевало всякую мысль, не оставляя ничего, помимо пылкого желания отдаться больше, дать этому огню уничтожить себя.

…

Утренние сумерки не давали почти никакого свету, и по сему коридоры утопали во мраке. В той полутьме и прошёлся Кузьма, с кадкою тёплой воды, куском поташного мыла да белым полотенцем, исшитым красными узорами, ожидая, как ему отворят двери.

У самых покоев был встречен крестьянской бабой в белёхой косынке да сарафане.

- Чай, сама подам всё в покои. - молвила она, коротко приветствуя Кузьму кивком.

Мужик не спешил отдавать ноши своей.

- Экий труд? Она, два шагу-то? - пробормотал Кузьма. Голос его спросония не окреп, да хрипел - тем паче, что спьяну.

- От велено то мне. - настаивала женщина, не давая проходу.

Сквозь ту пелену, что окутала разум Кузьмы, всяко навеялась неясная смута, коия не отразилась на хмуром да угрюмом лице его.

Решив не вступаться в споры с крестьянкою - а так бабёха явно была не робкого десятку, Кузьма смирился с приказанием, да отдал её всё.

Сам же побрёл уж прочь, как показалось то что женщине, что рындам, нёсшим службу свою.