《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

Завидев фигуру Фёдора Басманова, они обменялись с опричником короткими кивками и отворили дверь в покои.

Едва юноша ступил на порог, его точно обдало лютым холодом. Одного взгляда на царя за столом хватило, чтобы уяснить себе – в дурном ныне духе великий государь.

Иоанн сидел, ссутулив плечи. Чёрное монашеское одеяние тянулось точно тенью и таяло во мраке. На кончиках его пальцев пятнили чёрные капли от чернил – верно, государь только закончил письмо своё. Подле правой руки стояла тяжёлая чаша, в которой блестела тёмно-янтарная медовуха да высокий серебряный кувшин.

Тёмный глубокий взгляд медленно поднялся на Басманова и выжидающе замер на нём, точно пытаясь для себя выведать всю подноготную души юноши, стоящего пред ним.

Фёдор уяснил себе мрачный настрой царя, но едва ли подал виду. Разве что брови его невольно свелись, да то почти и не было заметно.

Прошло несколько мгновений, прежде чем Иоанн нарушил тишину, издав глубокий вздох.

Неистовый огонь ярости горел в глазах царя. Фёдор невольно сглотнул от волнения, охватившее его от сего порыва гнева.

- Что отняло покой твой, светлый государь? – спросил Басманов, понизив голос едва ли не до шёпота.

В ответ же Иоанн сомкнул кулак свой стальною хваткою, заставив юношу шикнуть сквозь зубы от боли, да резко отпустил его.

Фёдор тотчас же опустил взгляд, да взялся рукою за свой затылок, оставаясь сидеть на колене пред государем.

- Смотри, Басманов, не лги мне нынче. – тихо протянул Иоанн, потянувшись к чаше, обитой медью да самоцветами.

Фёдор медленно поднял голову, едва заметно кивнув в ответ. Иоанн неспешно отпил из кубка, прикрыв глаза. Когда он перевёл взгляд на юношу, с царских губ сорвался тяжкий вздох сожаления, а вместе с тем и гневный порыв, таившийся в глубине его сердца.

- Твоей ли рукою убиен колдун? – спросил государь, глядя на юного опричника.

Светлые очи Басманова мгновенно вспыхнули тревогой, а губы едва приоткрылись, но не был в силах юноша молвить и слова.

- Твоей же? – с некоторой покорностью, да вместе тем и страшной досадой произнёс Иоанн, ставя чашу на стол.

Тот звук тотчас же прозвучал в тревожных метаниях, что наполнили разум Фёдора.