Глаз тигра. Не буди дьявола

В груди снова нарастало безумное, целый день сжигавшее его желание, угрожавшее завладеть им полностью, – желание немедленно броситься в бой. Он больше не стал предпринимать никаких усилий, чтобы подавить его.

– Штурман, два градуса право руля. Полный вперед!

Прозвенел машинный телеграф, и «Бладхаунд» развернулся на месте, как лошадь для игры в поло. Чтобы набрать полную скорость, хватит получаса, и к этому времени будет уже темно.

– По местам! К бою!

Атаковать Чарльз собирался, когда совсем стемнеет, до восхода луны.

– Торпедные аппараты к бою готовы, сэр!

Он подошел к переговорной трубе.

– Торпедист, – начал он. – У тебя шанс поразить «Блюхер» с обоих бортов. Я постараюсь подобраться к нему как можно ближе.

Все, кто стоял на капитанском мостике вокруг Чарльза, услышав слова «как можно ближе», сразу поняли, что он вынес всем им смертный приговор.

Штурман, лейтенант Генри Сарджент, очень испугался. Он потихоньку полез в карман кителя и нащупал маленькое серебряное распятие, которое дала ему Линетта. Оно было теплым, нагрелось от тепла его тела. Генри крепко сжал распятие в ладони.

Он вспомнил, что Линетта носила его на груди, на серебряной цепочке, вспомнил, как она подняла руки к шее, чтобы расстегнуть ее. Цепочка зацепилась за густую копну ее лоснящихся волос, и Линетта, стоя на кровати лицом к нему, пыталась ее отцепить.

– Господь будет тебе защитой, мой дорогой муж, – прошептала Линетта. – Господи, прошу Тебя, сделай так, чтобы он вернулся к нам целым и невредимым.

И вот теперь Генри очень испугался за нее и за дочь, которой еще никогда не видел.

– Тверже держи штурвал, черт бы тебя побрал! – прикрикнул он на штурвального Герберта Крайера.

– Есть, сэр, – отозвался тот с едва заметной ноткой обиды в голосе.

В такую качку, когда волны необузданной яростью бросались на корабль, заставляя его рыскать носом то вправо, то влево, ни один штурвальный не смог бы удержать «Бладхаунд» прямо по курсу, он просто не успевал это сделать. Так что упрек был несправедлив, но причиной его был страх и нервное напряжение.

«Помолчал бы уж лучше, дружок, – отпарировал про себя Герберт.