Гиперборей

Асмунд шаркал камнем по лезвию меча, любовно трогая ногтем. Рюрик дремал, обняв одной рукой Умилу. Рудый подкладывал прутики в огонь, рассказывал вдохновенно:

— Зря ты, Асмунд, не веришь в чудеса... Когда я был маленьким, помню, однажды к нам пришел святой пещерник... Осмотрелся печально, говорит: «Вечером хата сгорит...» Мои родители испугались, в ноги кинулись, умоляют: «Святой пещерник, возьмите в хате все, что хотите, заберите и корову, только спасите хату, зима подходит». Пещерник подумал, ответил: «Постараюсь помочь».

Рюрик едва сдерживал улыбку: Рудый рассказывал с абсолютно строгим лицом, в нужных местах глаза его удивленно расширялись, брови взлетали, а челюсть отвисала по шестую застежку. Асмунд кашлянул, сказал с неловкостью:

— Конечно, это чудо... Но я не говорил, что чудес нету вовсе, просто самому видеть не приходилось. А вообще-то интересно было бы заглянуть в грядущее...

— И увидеть себя в срубе? — ахнул Рудый. — Опомнись!

— Ну.

— Я не такой дурак, — ответил Рудый искренне. — Я только надеюсь, но видеть не хочу!

Утром Олег разбудил всех, когда небо едва посветлело. Озябшие путники наскоро перекусили, теснясь у костра. Асмунд оседлал коней, спеша и толкаясь, выехали на дорогу.

Олег ехал впереди, настороженно вслушивался и всматривался. Гульча держалась рядом, косилась на пещерника. Ей казалось, что она чувствует, как его мысль ощупывает лежащие далеко впереди заросли, заглядывает в овраги.

Асмунд ехал рядом с Умилой. Рудый, напротив, часто плелся в хвосте, слезал, прикладывал ухо к земле. Нос его дергался, ноздри жадно раздувались, словно чуяли запах пива или хмельного меда.

— Все время что-то чудится, слышится, — пожаловался он Асмунду. — Какой я пугливый, правда? С чего бы?

— Лучше переосторожничать, — успокоил его Асмунд.

— Червяк грыз корни, — ответил Рудый. — Но разговаривать с набитым ртом отказался. Сказано, червяк! Да и вообще с ними говорить трудно, тугодумные слишком...

— Рудый, — сказал Асмунд предостерегающе. — Заткнись.

— Княгиня, — сказал Рудый обиженно, — он сам спросил меня! А теперь лается.

Умила повела на него синими очами, покачала головой:

— Ой, Рудый... Я не знаю худшего человека, чем ты.