Это всё ты

То, что я ровно говорю – уже успех. С матерщиной – так я иначе не умею в принципе, хоть и понимаю, что Юнии это неприятно. – Отдалился… – повторяю и замираю, чтобы не удавиться волной подорвавшихся со дна души эмоций. Причин было много. Но по факту, что я могу ей рассказать? Я, блядь, скорее сдохну, чем позволю себе кому-либо ныть. А ей – так особенно. – Ты была права, когда говорила, что мне лучше не попадаться на глаза твоим предкам. Хотя бы потому, что Алексей Николаевич... – поминая ее папеньку, едва сдерживаю все те уничижительные, сука, эпитеты, которыми обычно сопровождаю имя этого ублюдка.

– Папа?.. – имеет наивность удивиться. – Папа не мог.

Вскидывая подбородок, хмыкаю. Качаю головой и даже сипловато смеюсь.

– Вообще­­–то мог, – утверждаю, замирая на Ю сосредоточенным и беспощадным взглядом.

Она издает какой-то задушенный вздох и повторяет попытку отнять у меня свою ладонь.

Замираем, не сговариваясь. Зрительный контакт набирает градус.

Кроме того, в ноздри мне бьется, обжигая и без того воспаленную слизистую, сладкий и охуительно трепетный запах.

Не сопротивляюсь. Вдыхаю на полную.

Голова тотчас кругом идет. Вены заполняет тягучая, как карамель, и раскаленная, как лава, гормональная консистенция, выход которой я никак не могу принять невозмутимо.

Дергая ноздрями, тяжело таскаю свой личный афродизиак.

– Да тебе, наверное, тоже промывали мозги, – толкаю глухо только для того, чтобы скрыть часть физических реакций. – Признайся, говорили о моей семье всякую хрень?

Юния не отвечает.

– Мне жаль, что мои родители думают о твоей семье плохо, – шепчет Ю отрывисто. – Я не хочу тебя бояться, – выдав это, она поднимает голову и робко смотрит мне в глаза.

У меня выбивает дух, ведь вместе с этими словами на поверхность поднимается мое собственное давнее желание, чтобы она доверяла мне.

Ради этого я готов задвинуть подальше жажду своего испорченного нутра.