Это всё ты

А что теперь? Как мне вернуться?!

Срывая какие-то трубки, со звериным криком смахиваю все, до чего могу дотянуться. Лицо заливает горячими слезами – похуй. Даже они сейчас смердят кровью. Я весь ею провонялся. Насквозь. Нутро ведь – отрытая рана. Это больнее раздробленных костей. Страшнее любых осколков в позвонках.

Папа не мешает. Позволяет творить беспредел."

"До первого приступа удушья. До одуряюще натужного вдоха. До мимолетной, но пиздец какой острой остановки сердца.

После этого садится рядом, ограничивает движения, прижимает к себе… Обнимает, словно мне, мать вашу, пять лет.

И снова я, сука, рыдаю. Содрогаясь всем телом. Периодически выталкиваю излишки боли криком. Бьюсь и бьюсь, выплескивая все, что скопилось и подверглось процессу гниения.

Не знаю, что приходится пережить моему отцу. Позже я пойму, что морально эта ситуация – когда твой перемолотый в фарш сын бьется в истерике и беспорядочно горланит, теряя силы на жизнь – самая низшая точка в аду. Позже пойму, чего ему стоило оставаться при этом спокойным.

– Знаю, сейчас тебе кажется, что жизнь закончилась. Но поверь мне, это не так. Пройдет время, и эта боль покинет твое тело. Полностью.

– Откуда знаешь, пап? У тебя же гребаной несчастливой любви не было!

– Много судеб повидал.

– А я… Я вот не знаю… Я… – задыхаюсь и всхлипываю уже в открытую, обнажая сразу все раны.

– Встанешь на ноги.

– Да… Они, конечно, твари, подсуетились в момент! Еще же бабка Богу душу отдала… Блядь, будто назло! Чувство вины расхерачило Ю основательно! Наверняка в больнице ее дожали. Скотобаза!

– Ну вот… Дели на два.

– Все равно… Как она могла повестись?! Я бы ее никогда не предал! Даже если бы мне вот прямо сейчас тело новое выдали, я бы ее не предал!

– Ты воин, Ян.