Это всё ты

Чтобы я ни делал, под сетчаткой обоих глаз полупрозрачными, но при этом назойливо яркими сохраняются гребаные жиза-кадры, которые успела нащелкать моя феноменальная по части Ю память.

Долбанутый хор голосов под черепушкой. Свирепая, как молниеносные огневые вспышки, пульсация. Дикие барабаны в висках. Все тело в напряжении. Бурлящая по сосудам кровь забивает и раздувает мышцы.

Я не хочу играть. Я хочу рвать, бить, уничтожать.

Именно поэтому поединок выходит таким агрессивным. Именно поэтому я еще здесь. Именно поэтому я все-таки сдерживаюсь, гуляя по краю, но не нарушая правила.

– В общем… – выдыхает охрипший Безугленко со свистом. Проходится по раздевалке взглядом и, шокируя всех пацанов, явно неохотно признает: – Молодцы. Продолжаем в том же темпе. Но аккуратно! Еще одна карточка, и я сам любого до конца года вышвырну. Губарев, Мотыль, Пархоменко – усилить защиту ворот. Видели, что они проворачивают из раза в раз? Не допускайте навесов в штрафной. Радкевич, ты тоже, давай, уже как-то порасторопнее по углам, а то ощущение, что у тебя нунчаки в заднем проходе застряли.

Подрываемся с лавок. Валим толпой к выходу на поле.

На трибунах творится полнейшее безумие. Дымовые шашки, ритмичный топот десятков тысяч пар ног, столь же оглушающий слаженный плеск в ладони, пронзительный свист и оголтелая, казалось бы, привычная а капелла, вырубающая под шумок последние предохранители в моей башке.

Чужие губы тебя ласкают,

Чужие губы шепчут тебе,

Что ты одна, ты одна такая,

Чужая стала сама себе[5]…

Боль становится главным компонентом каждой чертовой клетки моего охреневшего организма.

Знаю, что не стоит. Мать вашу, знаю.

Но все равно оборачиваюсь, чтобы найти ИХ глазами. Склонившись к Ю, Свят втирает ей что-то на ухо. Несомненно, эти сопли на высоком. Он, блядь, умеет. Хотя проблема, конечно, не в нем. Подпусти меня Ю настолько близко, я бы тоже свиристел соловьем.

Больно.