Это безумие, детка

Был он голый по пояс – рукава комбинезона завязаны на узких бедрах, а рельефный торс, блестящий от пота, покрыт ужасающими татуировками – ухмыляющаяся смерть с косой, какое-то изречение на латыни, воткнутый в левое плечо кинжал, извивающаяся на правом плече змея и рваная рана на животе, из которой голодные вороны тащили сплетения кишков. Роэл сморщилась, стараясь отвести взгляд, но в его мрачные зеленые глаза, под которыми залегли темные тени, невозможно было не смотреть. Разглядывая девушку на качелях, как раньше времени поданный десерт, Гаспар склонил голову набок, и чуть-чуть усмехнулся краешком рта, в котором у него была зажата острая зубочистка.

Очевидно, Леоне был занят на трудотерапии, но каким-то чудесным образом смог с нее улизнуть, и это лишний раз доказывало, что из изолятора его выпускать крайне не рекомендуется.

– Куколка, – осклабился Гаспар, перекатывая зубочистку из одного уголка рта в другой. – Наконец-то в платье. Правда, не в том, котором я хотел тебя видеть, но прогресс налицо.

Роэл лихорадочно попыталась остановиться, но он не дал – приблизившись, встал сбоку и с затаенной улыбкой толкнул качели.

– Я больше не хочу! – собравшись с силами, проговориладевушка. – Отойдите!"

"– О, котеночек, неужели ты лишишь меня удовольствия доставить тебе такую маленькую радость? – то, что изобразил на своем лице Гаспар, меньше всего походило на добрую, заботливую улыбку. – И да, кстати, с тебя, вроде как, причитается…

– Я не просила у вас эту шикарную машину! Ничего я вам не должна! – воскликнула Роэл со злостью.

– Не понравилась, значит? А я так старался, думал, ты оценишь мою заботу, – грустненько вздохнул Гаспар и толкнул качели сильнее. – На твоем желтом корыте передвигаться просто опасно.

– Не опаснее, чем иметь дело с вами! – выпалила девушка.

– Побойся бога, куколка! Благодаря твоему волшебному лечению я иду на поправку, даже человеческого мяса не хочется, ты мне веришь? – кривляясь, поинтересовался он. – Труд исправит меня, не сомневайся! Вот сейчас, например, я целых два часа выгружал тару для детского питания и думал о том, как обрадуются детишки, когда мамы купят им яблочное пюре, которое мы тут производим.

Но его страшное бледное лицо с алыми губами, его татуировки и холодные зелёные глаза, в которых мерцал голодный, безумный огонек совершенно не вязались с его словами – они звучали издевкой, насмешкой, бредом. На самом деле он сожрал бы всех этих детишек, о которых только что говорил, и не подавился бы.