Ермак

Румяная, сияющая молодостью, она жарко дышала в лицо старика. Карача сладко прищурил глаза и протянул руку, чтобы ущипнуть игривую, но та сердито сдвинула брови и захохотала в лицо:

— Ты… ты, старый козел, куда лезешь?

Злость обуяла мурзу, он исколотил бы рабыню, но она, как серна, легко отбежала и распахнула голубой полог. И сразу лицо Карачи преобразилось: из сердитого и волчьего оно стало восторженным и лисьим. Низко склонясь, он раболепно вступил в опочивальню ханши.

Сузге только что искупалась и, нежась, лежала на пуховиках.

Вокруг нее хлопотали рабыни. Они выжимали черные косы, расчесывали их золотыми гребнями. Волосы ханши были пышны и длинны, как темная иртышская струя в половодье, а сама она бела и свежа. Прислонив голову к руке, она мечтательно тянулась к золотой чаше. Насмешница рабыня устроилась у ее ног.

Карача пал перед Сузге бородой в пушистый ковер.

— Прекрасная!

— Карача, садись здесь! — приветливо указала она на яркую подушку. В глазах ее заиграли озорные огоньки.

Заметив волнение мурзы, она плавно повела обнаженной рукой. Старику показалось, что не рука мелькнула перед ним, а колыхнулась лебединая шея.

— Мой супруг и повелитель здоров и счастлив, а вести потом! — вкрадчивым голосом сказала Сузге. — Слушай песню, Карача. Девушки споют ее. Кильсана, у тебя веселое горлышко!

Рабыня, назвавшая Карачу козлом, мелодичным голосом запела:

Храбрый молодец свое копье точит в крови,

А бесстыдник проводит ночи без сна…

Как некстати сейчас эта песня.

Мурза с мольбой взглянул на Сузге:

— Красивейшая, я тебе спою лучшую песню.

Красавица улыбнулась, переглянулась с юными рабынями и сказала:

— Оставь, Кильсана! Пусть споет Карача свою песню. Дайте ему чонгур!

Карача весело сказал рабыне:

Видишь, сама великолепная Сузге пожелала послушать мое пение! — Он взял чонгур и костлявыми пальцами провел по струнам, — они жалобно прозвенели. Седобородый мурза забыл хана, Искер, казаков, — он не сводил узких хищных глаз с Сузге.

Он поклонился ей и предложил:

— Прекрасная из прекрасных, я спою о твоих прелестях!

Ханша благосклонно склонила голову. Карача забряцал по струнам и запел:

Твои брови тонки, как новый месяц,

Свежей розой заперт жемчуг зубов,

Весело горит молодой огонь в твоем очаге, красавица,

А когда ты смеешься — ночь озаряется светом…

Сузге лукаво взглянула на Кильсану, девушка рассмеялась. Смех ее прозвучал бубенчиками.