Ермак

Атаман на миг закрыл глаза и подумал: «Сколько народов прошло волжской дорожкой! Сколько вражьей силы полегло! Сгибли царство Булгарское и Золотая Орда, нет больше царств Казанского и Астраханского! Много крови пролилось тут! А ныне Русь лежит на Волге!» Ермак снял шлем и радостно выкрикнул:

— Здравствуй, Волга-мать! Кланяются тебе вольные донские люди!

На его призыв отликнулась вся ватажка, одной грудью выдохнула:

— Волга…

Богдашка Брязга разудало тряхнул серьгой и голосисто завел:

Ты прими меня, Волга-матушка,

Утопи в синих волнах тоску мою,

Что тоску ли злую кручинушку,

Неустанную привередницу…

Станица подхватила, и понеслась, зазвенела песня, полная грусти и призыва, над плесами, над ковыльными волнами, над широким простором.

Ермак надел шелом и направил коня на торную дорожку, что вилась по крутым волжким ярам, к устью реки Камышинки. По степи струилось марево, шептались травы, кричали над камышами чибисы. А далеко за Волгой, в заливных лугах, как зеркальца-глядельца, сверкали озера и синяя даль.

Долго легким наметом бежали кони. Несколько раз делали привалы, хлебали жидкое толокно, уминали черствые овсяные лепешки. И, как дорогое яство, жевали-смаковали вяленую баранину, нарезаную тонкими ломтями и пропахшую лошадиным потом.

С нетерпением ждали знакомых, прошлогодних мест. И вот в овражине показалась зеленая маковка церквушки. Сельцо упрятолось среди зарослей у теплой воды. На тропку вышел согбенный слепец-гусляр. Держась за плечо поводыря, он осторожно подвигался, шевеля сухими губами.

— Иванушко, свои иль боярин с холопами? — шепотком спросил он.

— Свои, казаки.

Тут наехал Ермак, здоровый, черный, — в смоле вываренный.

— Здоров, дед? — окликнул он гусляра. — Издалече бредешь?

По крепкому голосу слепец догадался, что перед ним богатырь. Низенько поклонился и ответил ласково:

— Из Камышенки, родимый.

— Тихо там?

— Ни боярина, ни опричника, ни служивых людей. Да и кого мне, старому, бояться? — Слепец выпрямил спину, поднял на казака невидящие глаза.

— Крепок дуб, силен ты, степной корень, — сказал старец. — Чую, человече, доверять тебе можно, идешь ты правду искать. Не щади ни боярина, ни воеводы, сынок!

— Отчего так зол на них? — полюбопытствовал откровенному признанию атаман.