Эркюль Пуаро

Но какое же нужно проворство для этого! Видимо, он так и сделал?

– Вполне мог, – сказал Тим Аллертон. – В такие минуты, не забывайте, люди переживают потрясение, стресс. После выстрела на них находит столбняк.

– С вами именно так и было, мосье Аллертон?

– Именно так. Я встал как вкопанный, потом уже побежал к корме.

Из каюты Бесснера вышел Рейс и начальственным голосом сказал:

– Соблаговолите разойтись, нам надо вынести тело.

Все тут же разошлись. Пуаро тоже отошел в сторону. Корнелия с грустной убежденностью сказала ему:

– Я до конца дней буду помнить это путешествие.

Три смерти!.. Как в кошмарном сне.

Ее услышал Фергюсон.

– Это вас культура заела, – резко бросил он. – Учитесь у Востока принимать смерть: эпизод, не заслуживающий внимания.

– Пусть себе, – сказала Корнелия. – Они непросвещенные. Их жаль.

– И хорошо, что непросвещенные. Просвещение обескровило белую расу. Посмотрите на Америку – они же свихнулись на культуре. Гадость какая.

– По-моему, вы говорите чушь, – залилась краской Корнелия.

– Я каждую зиму хожу на лекции по греческому искусству, Ренессансу и про знаменитых исторических деятельниц слушала цикл.

Мистер Фергюсон яростно застонал:

– Греческое искусство! Ренессанс! Исторические деятельницы! Тошно слушать! Только будущее, девушка, имеет значение, не прошлое. Три покойницы на борту – ну и что? Велика потеря! Линнет Дойл с ее деньгами, тунеядка горничная, бессмысленная дурища миссис Оттерборн. Неужели вы думаете, что кому-то интересно, живы они или нет? Мне – неинтересно.

Я считаю: и слава богу!

– И неправильно считаете, – вскипела Корнелия. – Противно слушать, как вы говорите, говорите – и все о себе, о себе. Я недолюбливала миссис Оттерборн, но ее дочь обожала ее, смерть матери сломила несчастную. Я ничего не знаю про горничную-француженку, но кто-то ее, наверно, тоже любил. А что касается Линнет Дойл, то, не говоря о всем прочем, она была прекрасна. Она была такая красивая, что, когда входила в комнату, дыхание перехватывало.

Я дурнушка и тем более ценю красоту. Она была такая красивая – чисто по-женски, – что только в греческом искусстве найдется с чем ее сравнить. Когда погибает красота, это потеря для всех. Вот так.

Мистер Фергюсон отпрянул назад. Он вцепился себе в волосы и яростно рванул их.

– Все, сдаюсь, – сказал он. – Вы невозможны. Вы даже не можете по-женски затаить обиду.

Он повернулся к Пуаро.