Элементально

— Марьяна…

Теперь он только наблюдал. Таким был план, и Хавьер уверял, что если он будет придерживаться его хотя бы несколько ближайших недель, то все получится. Что «все», пока было неясно, но…

Кажется, это было верным решением.

Она улыбалась. Она снова улыбалась!

Он больше не приходил к ней в постель — она была занята.

Он больше не приглашал ее на ужины — таков был план.

Он больше не навязывался — не имел права.

Но наблюдать ему никто не запрещал.

Ему было сложно. Очень сложно. Но в самые непростые минуты перед внутренним взором вставало лицо Райвер, и в голове звучали ее слова о душе и благородной драконьей сути.

Но лишь пока…

Наблюдая за Марьяной и ее питомцем, он все чаще замечал, что подаренная самка дракониска уже ощущала его присутствие. Пока больше на инстинктивном уровне, чем осознанно, но вскоре придется озадачиться и другими артефактами, чтобы не выдать себя.

Что за глупое имя — Пельмешка?! Пламя! Ее зовут Пламя! Благородно, как и ее происхождение с родословной, длиннее, чем у многих породистых щенков.

Но нет! Она называет ее Пельмешка! Такое могла придумать только Марьяна.

Но ему и на это плевать.

Зато она улыбается.

А когда он впервые за эти бесконечно долгие дни пришел к ней открыто, то последним, что отчетливо отпечаталось в его сознании, было понимание, как же она все-таки прекрасна.

Просто безумно!

ГЛАВА 27

— Марьяна…

Я вздрогнула от голоса графа и поймала его взгляд в отражении. Он снова был в смокинге, и снова шейный платок в тон к платью, но глаза… Потемневшие от страсти, абсолютно безумные.

Стало страшно. Не за себя, а, как ни странно, за него. За себя я не боялась совершенно, почему-то окончательно уверовав, что Герман ни за что не причинит мне вреда. А вот себе… Что он натворит в таком состоянии? Сможет ли жить с этим дальше? А ведь нам уже пора отправляться во дворец.

Поднялась и шагнула к нему. Не знаю, когда успели выбежать служанки, но в комнате мы находились одни. Пельмешку я не считала, она блаженно спала в своем гнездышке у окна.

— Герман? — Подошла вплотную и с тревогой всмотрелась в его лицо. — Тебе плохо? Только не молчи. Скажи хоть что-нибудь. Любую гадость, я пойму.