Первая леди города, или Между двух берегов

«Наверняка это кто-то из своих, из тех, кто не на глазах, а так – на подхвате. И это плохо, очень плохо…»"

"Гордеенко, пьяно качнувшись, вышел из-за стола и залепил ей еще одну пощечину. Ну, ясное дело – сейчас она полностью в их власти, могут сделать все, что в голову взбредет, потом не докажешь, что и как было. Неполноценность отдельных представителей мужского рода проявляется как раз так – от злости на то, что женщина добилась большего, чем они, постараться унизить ее, растоптать физически и морально. Словно тем самым они смогут оправдать собственное незавидное положение.

Марина прекрасно знала, как это бывает, – несколько лет терпела подобное от Нисевича.

– Слушай, Наковальня, ну, на хрен тебе головняк этот весь? – протянул лениво Климов, отправляя в рот кусок колбасы. – Давай по-доброму. Ты подпишешь тут пару бумажек, а я подумаю, как тебе скостить пару лет. Ты ведь понимаешь, что дело не в трости твоей совсем, а в другом.

– Ты сначала докажи, – повторила Марина, стараясь не взорваться.

– Так, по-хорошему не выйдет, начинаем по-плохому! – Гордеенко размахнулся и ударил ее кулаком в солнечное сплетение.

Но Коваль, справившись с болью, вдруг начала сопротивляться и сопротивлялась до тех пор, пока рассвирепевшие менты втроем не начали молотить ее ногами, свалив на пол. Она очень быстро потеряла сознание и не чувствовала уже ничего – ни боли, ни хруста собственных костей, ломаемых ментовскими ботинками, ни истошного визга милиционерши Ольги, благодаря вмешательству которой она вообще осталась жива…

Марина с трудом открыла глаза и не сразу поняла, где находится – белые стены, потолок, покрытый плиткой, белые жалюзи на окне.

Она попробовала шевельнуться и не смогла – на ней был гипсовый панцирь, сковавший от шеи до бедер, плюс к тому – гипс на левой кисти. Что произошло, Марина совершенно не помнила – в сознании зияла черная дыра. Дверь открылась, и на пороге возник Хохол в белой больничной накидке и с огромным букетом желтых хризантем. Точно такие же букеты в количестве пяти штук красовались по всей палате в банках – значит, это от них так пахло семечками…

– Привет, Женька…

Он подошел к постели, молча опустился на колени и положил цветы ей на ноги.

Взяв здоровую руку в свои, прижался к ней губами и так стоял, целуя пальцы.

– Жень, ну, чего ты? – Пальцы левой руки торчали из гипса только на одну фалангу, и каждая попытка пошевелить ими причиняла дикую боль, но Марина все равно коснулась ими щеки Хохла.