Дни нашей жизни

— Ну прости, я простой человек, до искусства не дорос, — так же раздражённо шептал в ответ Лев.

— Причём здесь искусство? Поговори с ним о том, в чём сам разбираешься.

— О чём? Обсудить с ним сердечно-лёгочную реанимацию?

— Да что угодно, только прекрати это молчание.

Сердечно-лёгочную реанимацию Лев со мной не обсудил ни в тот же самый день, ни на следующий. Я и не хотел с ним ничего обсуждать, но Слава переживал — это было видно даже мне.

Я спросил его, когда Лев был на работе и мы обедали только вдвоём:

— Почему ты хочешь, чтобы я дружил с твоим другом?

Слава растерялся.

— Мы живём втроём, в одной квартире, было бы неплохо, чтобы мы все общались друг с другом.

— Это что, навсегда?

Я был очень разочарован. Признаться, у меня были надежды, что ситуация временная, ведь раньше никакого Льва в квартире не было.

— Да, это навсегда.

— Почему? У него что, нет своего дома?

— Здесь его дом.

— Здесь твой…

— Здесь его дом, — жёстко перебил меня Слава.

Я не ожидал от него такого стального тона и почему-то захотел заплакать.

— Здесь наш дом. Мой, твой, его. Наш.

Я не знал, что сказать. Боялся, что если что-то отвечу, этот стальной тон вернётся.

Загоняя слёзы поглубже, я всё-таки проговорил:

— Раньше здесь жил только ты.

— Нет, он и раньше жил со мной.

— Неправда, — с обидой выговорил я. — Когда я тут бывал, его не было. Никогда не было.

Слава перестал есть, отложил вилку.

— Я не хотел добавлять тебе стресса, ясно? Ты и так был вырван из привычной жизни, к тому же переживал из-за мамы.

— Я не переживал.

— Переживал, Мики, даже если тебе кажется, что это не так.

На самом деле я не знал, переживал или нет. Мне было тяжело давать определения своим чувствам и эмоциям. И просто из нежелания оставлять за ним последнее слово я повторил:

— Я не переживал.

Слава тяжело вздохнул. До конца обеда мы ели молча.

Нельзя сказать, что Лев мне категорически не нравился. Сейчас я определил бы это как чувство стеснённости и неуюта из-за необходимости жить рядом с чужим человеком. Думаю, это знакомо всем, кому приходилось делить одну жилплощадь с совершенно посторонними людьми или дальними родственниками.

К тому же у нас не находилось совершенно никаких точек соприкосновения. Разве что мы оба любили читать книги. Но я читал «Чиполлино», а он Булгакова.