Дни нашей жизни

Это я потом прочитал, когда научился читать по-английски, но тогда, в свои пять лет, я мог только непонимающе смотреть на неё.

Начало песни показалось мне рождественским, но вскоре лёгкая музыка перешла в торжественную. И так же вскоре начала затихать. Затем — чистый мужской голос. Тот, который я слышал на другой пластинке — Queen. За ним — голос той женщины, вдруг переставший казаться мне утомительным. Я задержал дыхание, но это была лишь вершина айсберга, только первые, самые слабые незнакомые мне ранее ощущения.

Взрыв в моей груди случился чуть позже — когда их голоса слились в один. Я не понимал, что со мной происходит. Почему можно начать дрожать от песни?

Я поднял глаза на Славу

— Что это?

— Искусство.

От Славы я узнал, что у искусства тысяча проявлений. И что дрожать можно не только от музыки. От картин можно замирать, от фильмов — плакать, от мюзиклов — смеяться. Мы ходили в музеи, театры, на оперу и балет. На нас там всегда косились.

Во-первых, другие посетители (особенно театров) считали, что маленьких детей нужно водить только на постановки вроде «Курочки Рябы», а балет «Дон Кихот» мне не понять.

Они опасались, что в самые сокровенные минуты их единения с искусством я начну шуметь, возиться и проситься в туалет. Но я высиживал все три балетных акта, даже не пикнув.

Во-вторых, косились из-за Славы. Ошибочно полагать, что в «приличные» места Слава ходил «приличным». Перед выходом они всегда спорили об этом со Львом.

— Может, ты хотя бы наденешь что-нибудь не дырявое? — говорил Лев.

— А какая разница? — спрашивал Слава.

— Это же театр.

— Всё ещё не слышу причин надеть что-то другое.

Так они и спорили, пока время не начинало поджимать. Лев закатывал глаза, а Слава упирался как баран. Я скучал в коридоре, одетый, кстати, «как полагается».

Лев каждый день выглядел так, будто собрался в театр. Он носил только белоснежные рубашки: с галстуком — на повседневность и с бабочкой — если торжественный случай. Театр считался как раз таким. А ещё костюм: чёрный или тёмно-серый, и «никаких полосочек, клеточек и узоров».

Я считал, что внешний вид Льва очень подходит к его имени. Не хватало только тросточки, бороды и профессии писателя."

"Впрочем, и его истинная профессия как нельзя серьёзна. Лев — врач-реаниматолог.

Тогда я часто слышал, как они переругивались за закрытой дверью (взрослые, не переоценивайте закрытые двери!).

— Ты вообще не стараешься найти с ним общий язык, — говорил Слава раздражённым шёпотом.