Дни нашей жизни

Всё пытался решиться. И отказаться уже не мог: я же ведь знал теперь, что она есть, эта коробка с непонятными тайнами и секретами.

И всё-таки открыл.

Внутри оказалось всё очень упорядоченно: сверху лежал конверт, на котором было написано: «Начни с письма».

Глубоко вздохнув, я взял его дрожащими пальцами.

Письмо было написано четкими, почти печатными буквами: «Здравствуй, мой сыночек. Я не знаю, сколько тебе сейчас лет, и не знаю, помнишь ли ты меня. Наверное, я теперь только неясный образ в твоих воспоминаниях, но это к лучшему.

Если ты сейчас читаешь это письмо, значит, ты живёшь со Славой, и я очень этому рада. Я и друзьям, и бабушке, и Славе — всем сказала, что хочу, чтобы ты остался с ним. Это была моя последняя воля, и я счастлива, что её исполнили.

Я хочу, чтобы ты знал, почему для меня это важно. В первую очередь это важно для тебя. Если ты будешь взрослеть с ним и (я очень на это надеюсь) с его любимым человеком, то получишь непростой, но бесценный, уникальный опыт. Даже если иногда ты с этим не согласен, в будущем ты будешь благодарен за него.

Извини, если я звучу как зануда, но это правда. За общественными ярлыками ты научишься видеть настоящих людей, но самое главное — ты научишься мыслить свободно. Многие люди к этому так никогда и не приходят, а ты будешь получать это, взрослея, и хотя это очень, очень тяжело, но это того стоит.

Бабушка очень тебя любит, она бы тоже воспитала тебя в любви и заботе, даже не сомневайся. Но она бы никогда не научила тебя тому, что ты получаешь от жизни со Славой.

Никогда. Ты бы вырос закостенелым, а я этого не хочу. У тебя огромный потенциал для того, чтобы вырасти очень мудрым человеком.

Жаль, что я не смогу наблюдать за этим.

Прочти, пожалуйста, всё, что лежит в этой коробке. Может быть, позже, когда захочешь к этому вернуться.

Бесконечно люблю тебя, мой мышонок Мики. Надеюсь, ты не перестал выдумывать свои замечательные сказки?

Твоя мама».

Я заплакал ещё на середине письма. Потому что почувствовал эту любовь, с которой писалось письмо и которую я совсем не помнил.

И уже ничего нельзя было сделать, никак нельзя ответить на эту любовь. От этого плакать хотелось сильнее всего.

В коробке лежали личные дневники, розовый и зелёный, и стопка фотографий. Зелёный дневник начинал датироваться числами, когда маме было лет одиннадцать, а розовый оказался про меня. Как я родился, когда первый раз улыбнулся, каким было моё первое слово. Я не смог начать их читать, но пролистал.