Дни нашей жизни

Меня бросило в жар, но она тут же откинула мою руку и продолжила кричать:

— Заматерись! Плюнь на асфальт! Один раз какую-то сволочь ударил — и то сожрать самого себя умудрился! Может, прекратишь? Что ты всех жалеешь, даже всякую шваль? Ты чего-то взамен ждёшь? Или ты исусик?

На берегу было светло от яркой луны. И лицо у Лены делалось каким-то серебряным, у меня от одного взгляда на неё подступало к горлу сладкое удушье.

Она вдруг сказала:

— «Я другому отдана, я буду век ему верна».

— Ты что, — произнёс я, — встретила… «своего генерала»?

— Может, это не генерал, а настоящий Онегин.

Не ты. А может, это вообще не «он».

— То есть?

— Это девочка.

Я опешил:

— Ты смеешься надо мной?

Она посмотрела на меня с вызовом. Глаза в глаза. И сказала:

— Не смеюсь.

— Лена, — с трудом выговорил я. — Если ты просто хочешь меня задеть, то.

— Да не хочу я тебя задеть! — перебила меня она. — Я тебе правду говорю!

— Какую правду? Ты два года назад говорила, что это противно! И где здесь правда?

— А мне правда было противно! От себя! Я хотела переделать себя, понятно? Думала, что смогу!

Я выдохнул:

— Я тебе не верю.

— Ну и дурак!

— Почему ты тогда плачешь? Почему кричишь из-за того, что я не прикасался к тебе?

— Да потому что ты правда невозможен! — она говорила таким тоном, будто я ей очень противен. — Ты правильный до тошноты! Тебя такого ни одна девушка не вынесет! Я была уверена, что ты гей и что мы взаимно друг друга используем! Но ты ходишь за мной, как привязанный, и я понимаю, что ты не врёшь, что ты не гей, а просто… дурак!

Я посмотрел ей в заплаканные в глаза и понял: она не любит меня.

Она смотрит равнодушно. И она всегда так на меня смотрела.

— Не сердись, — тихо сказал я. — Я правда дурак.

— Ненавижу дураков, — прошептала Лена. — Ненавижу.

Ей, наверное, очень хотелось меня ударить. И я сказал:

— Можешь ударить. Если хочешь.

Но она только бросила на меня взгляд, будто прощальный, вытерла рукавом слёзы с глаз и развернулась. Она уходила.

Я посмотрел вдаль, где на другом берегу озера виднелись жилые многоэтажки.

Представил, что если бы у меня был автомат, я бы выстрелил в каждое окно. Чтобы все люди проснулись в панике, решив, что это война, и кинулись спасать документы, деньги, детей, любовников, собак, драгоценности. И чтобы кто-то понял, что им спасать нечего. Некуда кидаться. И когда они поймут, что это не война, им придётся всю жизнь прожить, понимая, что им нечего спасать.

А от такого знания о себе впору удавиться.