Девочка Дьявола. Без иллюзий. Книга четвертая

Он без колебаний оставил меня одну в непосредственной близости от Назари и спокойно пошел решать свои вопросы. Я бросила взгляд на Макартура, который вел машину и задумалась, как мне начать этот разговор, но Ричард заговорил первым.

— Избавься от привычки публично проявлять эмоции. Не создавай мне дополнительных проблем.

Я поняла, о чем он — один раз я уже дала волю эмоциям, когда меня спровоцировала Марта, и это повлекло за собой череду неприятностей, которые впоследствии решал Ричард. И тут неважны были причины моего желания потанцевать — истерика или, напротив, радость.

Как я и говорила Назари, я не была причиной их вражды, но, будучи любовницей Барретта, могла привлечь своей экспрессией ненужное внимание. Своим ярким платком, распущенными локонами и свободным зажигательным танцем у всех на виду я обратила на себя пристальное внимание всех присутствующих, показала себя больше чем обычно, больше, чем нужно — энергетику, женскую силу, все то, что обычно предназначалось только Ричарду, и неизвестно, что могло щелкнуть в голове у какого-нибудь сильного мира сего, пока он наблюдал за моим танцем.

— Волосы тоже проявление эмоций? — тихо спросила я.

— Да, — коротко ответил он, и я кивнула в подтверждение своих мыслей.

Своими экспрессивным танцем я символизировала открытую сексуальность, а распущенными волосами — свободу, возможность претендовать на меня кому-то другому, хотя ничего из этого я, конечно, не имела в виду — я всего лишь танцевала. Но случай с Назари был показательным, и не стоило недооценивать этот опыт.

Я усмехнулась и, соглашаясь с его доводами, процитировала Оруэлла:

— Привычка не показывать своих чувств въелась настолько, что стала инстинктом…

Но было одно существенное отличие — эта фраза не подходила под определние характера Ричарда и была ему противоположна. Если мне нужно было приглушать свои эмоции на публике, то Ричарду, наоборот, приходилось надевать маску публичного человека, улыбаться, шутить и говорить. Эмоции — и были его маской.

Однако, как только мы оставались наедине, он снимал светскую личину и погружался в молчание. Парадокс, но именно его молчаливость, отстраненность, замкнутость, отсутствие эмоций и были его настоящим лицом. Он мог сколько угодно играть на публике, но в принятии им решений, был самодостаточен и независим — ему не нужны были одобрение или поддержка окружающих — близких ли, далеких. Редкое качество.

Подтянувшись, я прижалась к своему мужчине, и он не отстранился.