Дева в саду

Мисс Уэллс нервно и резковато возразила, что о повешении, потрошении и четвертовании доктора Лопеса в пьесе сказано было, хоть и мельком. Уилки добавил, что весьма мрачное описание было вырезано режиссером, но мученической смерти убежденного католика Эдмунда Кэмпиона коснуться удалось. Симмонс в странном возбуждении спросил, не иначе ли в те суровые дни воспринимались боль и страдание свои и чужие. И тут начался один из тех странных, словно помимо воли возникающих разговоров о том, что люди делают с людьми. Епископ вспомнил древних святых и пастора Бонхёффера, казненного в концлагере.

Симмонс рассказал несколько историй, слышанных на миноносце в Тихом океане, о том, что японцы творили с непокорными пленными. Уилки поделился результатами полезнейших исследований о связи между местом получения болевого стимула и местом реакции на него. Еще, сказал он, когда все тело человека охвачено невыносимой болью, возникает диссоциативное расстройство, и разум извне наблюдает за развитием боли. Лукас очень этим заинтересовался и стал расспрашивать Уилки о психологических механизмах, создающих подобные состояния. Тут епископ заметил, что есть вещи страшнее, чем боль и страх боли, чем смерть и страх смерти. Это невежество и зло. В свое время он был священником в Бентамской тюрьме и «своим» заключенным, приговоренным к виселице, никогда не разрешал идти на казнь с разумом, отуманенным или притупленным морфием. Он всегда оставлял им возможность, оказавшись лицом к лицу со смертью, покаяться или обратиться. И поэтому он за сохранение смертной казни.

Тут Билл Поттер перешел на рев. Он назвал епископа садистом и извращенцем, возомнившим себя Богом. Маркус отправился на поиски Александра. Епископ с красным, но невозмутимым, словно окаменевшим, лицом слушал Билла и всем своим видом показывал, что его оппоненты мыслят наивно и поверхностно, не учитывая истинной сути и серьезных последствий его служения.

К моменту прихода Александра, Томаса Пула и Маркуса Билл уже в красках описывал унизительные ужасы пребывания в камере смертников.

На это епископ негромко ответил, что, коли уж на то пошло, Билл в этих камерах никогда не бывал, а сам епископ наблюдал и переживал минуты великой красоты и славы Божьей именно там, именно в этих, казалось бы, нерасполагающих обстоятельствах. Тем позорнее! – крикнул Билл. Стефани плакала, Лукас сетовал на современную ханжескую щепетильность. Он поддерживал епископа, но того коробило от такой поддержки.