Дед

Ганину было противно смотреть на это и еще противней было сознавать, что сами они ничем не отличаются от этих просящих. Он злился на товарищей, курил, демонстративно корчил зверские рожи, и когда, наконец, губернатор собрался отчаливать – обрадовался.

– Завтра, ребятки! Все привезут завтра, – повторно пообещало, залезая в вертолет, первое лицо. – И за этими присмотрите тут, – Пал Викентьич махнул рукой в сторону понурых телевизионщиков. – Уж не обижайте.

Лица телевизионщиков похожи были на скисшие помидоры. В глазах их, когда губернаторский вертолет поднимался над лесом, сквозила собачья тоска.

Все разошлись по своим делам. Эмчээсники, получив губернаторские инструкции, стали собираться по домам, паковали рюкзаки. Агенты ждали, когда за ними приедут свои. На месте должна была остаться совсем небольшая группа людей – охраняющие. Губернатор пообещал новой техники и людей; сказал, что операция по доставке танка в город начнется со дня на день. Телевизионщики пристроились со своей камерой у костра. Кто-то добросердечный дал им пару спальников на ночь.

Ганин смотрел на танк. Возвращаться к своим – про себя он стал называть подельников перебежчиками – желания не было. Танк по-прежнему подпирал дулом небо: старый, весь в шрамах от былых битв динозавр.

– Уедешь, – сказал Ганин. – Почистят тебя, краску дурацкую смоют. Может, и повоюешь еще.

– Ерунда, – вздохнул танк и лязгнул железом.

– Ну, значит, отвоевался. Пенсия.

– Пенсия… – понуро согласился танк. – А бабахнуть бы напоследок хотелось.

Ганин прикоснулся рукой к броне. Она оказалась горячей, словно железный монстр был живым существом – теплокровным. Хотя на самом деле броня всего лишь забрала тепло у солнца.

Бабахнуть хотелось и Ганину. Так бабахнуть, чтобы нехороших людей смыло, хорошие остались, и главное – чтобы осталась Варя, чтобы видеть Варю каждый день и быть с ней.

Ему казалось, земля знает ответы на вопросы. И иногда она действительно отвечала. Шептала на ухо ему, распластанному на траве после многих часов копки. Вонючему от едкого пота. «Подними глаза вверх, Андрюша», – шептала земля. И он поднимал. «Что видишь?» – «Небо вижу. Синее». – «А теперь вдохни». И он вдыхал.