Чувство реальности

Беда в том, что на нем твои пальчики. А ты говорил: «Не знаю! Никогда не видел!»

На острых скулах Воронкова вспыхнули алые пятна. Тонкие губы быстро, мелко задрожали. От неожиданности и ужаса бедняга не успел вспомнить, что никаких отпечатков у него не снимали. Он проходил всего лишь как свидетель.

– Какой пистолет? О чем вы? – прошелестел он невнятно, едва не теряя сознание.

– Скажи еще, что не узнал меня, впервые видишь, – ухмыльнулся Саня.

– Нет… Почему? Вас, я, кажется, узнал, вы из милиции, вас Александр Юрьевич зовут, да?

– Молодец.

– Какой пистолет? – тупо повторил Павлик и часто заморгал.

– Ну как же, Павлик? Неужели ты уже все забыл? У тебя был единственный родной брат, ты так плакал по нему.

– Тихо, пожалуйста, только не здесь… Я все объясню… Только не здесь, – пробормотал он, глядя на Арсеньева так, словно тот упер ему в лоб дуло того самого пистолета.

– Конечно, как скажешь, – ласковым шепотом утешил его Арсеньев и добавил чуть громче: – Главное, чтобы юная и некапризная.

Он вздрогнул, когда со стола как бы сама собой исчезла пепельница, в которой не было еще ни одного окурка, и тут же появилась другая, такая же чистая. Официант умудрился подойти к столу совершенно беззвучно и неожиданно.

Разговор они продолжили через полчаса, в машине Арсеньева. Дождь усилился, он барабанил по крыше, заливал ветровое стекло.

– Я в очередной раз сделал глупость, упросил начальство взять Ваську на работу, уборщиком. Он клялся, что хочет завязать, с ним это периодически случалось. Ему казалось, что можно не лечиться, а просто заняться чем-нибудь, чтобы было как можно меньше свободного времени, чтобы он уставал, выматывался, валился с ног. Тогда удастся потихоньку уменьшать дозы. На самом деле, все было бесполезно, но верить хотелось. Он ведь у меня единственный родной брат.