Чудовище Карнохельма

Ильх так же одним рывком оказался глубоко внутри. И мы оба застонали, не в силах сдержаться. Ильх же впился обжигающим поцелуем, начиная движение. Острое, яростное, восхитительное движение-соединение. Прижал мои руки к покрывалу и вдруг сплел наши пальцы. Сам. Таким несвойственным варвару жестом… А поцелуй стал томительно-нежным. И внутри словно рванула невидимая пружина, освобождая все мои чувства. Пик наслаждения оказался таким мощным, что я испытала шок. Жители Конфедерации уверены, что небо в алмазах — это лишь образное выражение.

Теперь я могла бы сказать, что они ошибаются, потому что видела его. Прекрасное небо, на котором я оказалась вместе с Рагнвальдом.

Глава 26

Гудрет заполз в корни огромной ели, туда, где лежало покрывало сухих иголок. Укрытие ненадежное, но другое он найти не смог. Надо бы влезть на дерево, но сил не осталось. Ткань, которую оторвала от платья Энни и которую он намотал на руку, пропиталась кровью. От сладковатого запаха его тошнило, а может, и от боли. Ильх тревожно всматривался в тени, пытаясь понять, не притаились ли там хищники.

Но ущелье молчало. Казалось, даже ветер утих. Ночь была на исходе, а значит, скоро поднимется солнце. Принесет тепло и свет. Разгонит тени.

Гудрет устало прикрыл глаза. Он знал, что не доберется до Варисфольда. Руку он почти не чувствовал, рану надо промыть. Но на поиски источника нужны силы, которых нет. И даже если ему удастся отдохнуть и не оказаться в пасти какого-нибудь зверя, куда идти? Он не понимал, где находится перевал, он заблудился.

Гудрет никогда не покидал Варисфольда. Внутри слабо шевельнусь сожаление. Что заставило его отправиться в этот дикий край на поиски похищенной нареченной? Может, это была мечта? С раннего детства он помогал отцу в пекарне, а когда тот умер, встал на его место. Гудрету нравился запах свежего хлеба и лепешек, парень любил свой дом и пекарню, но иногда думал, что ничего в своей жизни он не выбирал. И смутно хотелось узнать и почувствовать что-то иное. Может, потому и решил взять затуманную невесту, надеясь узнать что-то новое. Но и здесь не вышло. Ненависть к беловолосому риару Карнохельма обожгла нутро. Если бы он мог отомстить…

Гудрет положил голову на шершавый древесный ствол. Небытие утягивало его, словно крепкий невод затягивал в трясину незримого мира. И Гудрет уже почти видел его призрачное сияние. Умирать не хотелось. Тем более — так. В одиночестве, на чужбине. Мать и сестры так и не узнают, что с ним случилось, рассказать будет некому.