Я тебя заберу

Словно паутина укрывает широкую кровать, ковер рядом с ней, высокий шкаф, инвалидное кресло и массивный письменный стол.

Два последних предмета заставляют на миг отшатнуться. Я чуть не падаю на грудь Хаванского и лишь усилием воли удерживаюсь на своих двоих.

— Чулан Синей бороды, детка! Ты ожидала чего-то другого? — усмехается Клим и, оставив меня в одиночестве, идет на «боевой пост» перед телевизором.

Безумно хочется закрыть глаза и уйти за ним. Только поздно.

— Я знала об аварии, — говорю скорее себе, чем ему. И, будто вокруг минное поле, осторожно вхожу в комнату.

Со светом здесь тоже беда, как и с чистотой. Главная люстра не включается, а потолочные споты светят исключительно на изголовье.

Когда-то мне это нравилось — можно было читать учебники, пока трудоголик Шаталов разгребает на ноутбуке вечернюю почту. Сейчас бесит.

Чтобы превратить спальню из царства мрака в нормальную комнату, приходится включить все, что есть: боковые бра, торшер в углу и настольную лампу.

С таким освещением здесь уже почти не страшно.

«Авария была давно. Он выжил. Восстановился!» — успокаиваю себя, делая первый шаг.

«Нет ничего хуже, чем то, что я уже знаю», — повторяю дважды.

Однако у письменного стола вся эта уверенность разлетается, как пыль под пальцами.

***За время практики в мединституте я видела много людей после аварий. Одних — в операционных, других — в морге.

В открытых ранах, гематомах и кровавом месиве не было ничего красивого.

На них не просто человек после аварии — на них кто-то очень похожий на Шаталова. Такого же телосложения. В одной из его любимых белых рубашек... на снимке она почти вся красная. С его губами, носом и длинными ресницами, закрывающими глаза.

Верх тела знаком до родинки над бровью, такой же, как Марк передал сыну.

— Никто так и не понял, как он вернулся с того света, — доносится до меня от дверей. — Хирург мычал что-то про бога, но я думаю, Шаталова тупо выперли из ада.

— Сейчас швы почти не заметны. — Слез нет, а я тру щеки, словно смахивая соленые капли. — Я видела.