Человек-невидимка в стразах

Кстати, если человек понравится настоятелю, тот может взять его в ученики, всех тайн он не откроет, но частью знаний поделится.

Константиновская загорелась идеей перенять опыт священнослужителей, и Митико отвезла ее в монастырь. Главный монах оказался приятным, энциклопедически образованным мужчиной, свободно разговаривающим на нескольких языках, Евдокия владела английским. Настоятель предложил россиянке стажировку на суровых условиях: ей предстояло жить в обители с еще тремя женщинами, которые обучались у монахов, питаться в общей столовой, подчиняться местным правилам, запрещающим, в частности, любые разговоры в течение дня, если только разрешение на беседу не дал учитель.

Мобильные телефоны были запрещены, телевизора, радио, компьютера в монастыре не было, газет и журналов, впрочем, тоже. Носить надо было местное одеяние, из обуви лишь сандалии. Но все бытовые трудности с лихвой покрывала возможность учиться таким методикам, о которых нигде не прочтешь. И вдруг Евдокия решила, что сможет выдержать четыре месяца без мягкого матраса, сериалов, болтовни и жареной картошки с колбасой. Перед началом учебы настоятель разрешил новой ученице сделать один телефонный звонок. Константиновская обратилась к директору НИИ психической коррекции с просьбой о продлении командировки, тот не стал возражать, лишь предупредил, что обучение в монастыре она должна оплатить сама, а не институт. Митико пообещала связаться с Рогачевой и рассказать ей новость. После этого Константиновская лишилась связи с внешним миром и начала обучение.

В Москву дама вернулась совсем недавно, в начале мая, и узнала, что ее коллега и подруга погибла в январе.

Евдокия Матвеевна умолкла, я задала вопрос:

– Вам ее смерть не показалась странной?

Врач встала и приоткрыла окно.

– Я не успела это осознать, как позвонила Римма. Мы встретились в городе, и я была поражена и внешним видом, и поведением Васюковой. Но еще большее впечатление произвел ее рассказ.

Незадолго до Нового года Римма Марковна, вернувшись домой, обнаружила на кухонном столе гору оберток от конфет «Фестиваль» и увидела ухмыляющегося Тему, который сказал:

– Я совсем забыла, какие они вкусные. Немедленно купи еще. Я нашла в твоем шкафу кулек и весь съела!

Римма приросла к полу. Трудно сказать, что испугало ее больше: отвратительная ухмылка приемного сына или то, что он говорил о себе в женском роде: «забыла», «нашла», «съела».