Человек, который перебегал улицу

Цауна-отец хромал по двору, опираясь на палку, и мешал Зутису работать. Он всегда подкрадывался сзади и как надзиратель следил, не бездельничает ли Зутис; или приносил где-нибудь подобранную гайку, бросал в ящик для инструментов, и приговаривал:"

"— Достанется тому, кто вещи разбрасывает! Ужо я поймаю!

Хотя и так было ясно, что на такое способен только пролетарий Зутис — только он может это сделать, да и делает он это сознательно, чтобы разорить хозяина.

Во время войны Цауны всплыли на поверхность, как кружочки жира всплывают в закипающем супе.

Еще за несколько дней до приближения линии фронта к Риге Цауна был всего лишь калекой, который хлебал чечевичный суп и трясся за свою припрятанную лошаденку. Но однажды ночью, когда артиллерия громыхала уже совсем близко, а советские самолеты густо «развесили» над городом «свечки», к нему примчался извозчик Сайсмакс, который жил недалеко от центра, поэтому припрятать лошадь ему не удалось.

— Уехал Ринтелис, — поведал он. — Удрал в Германию.

— Ну и что?

— Запрягай, нечего чтокать! У него в сарае полным-полно досок!

— М-м-м-м, — замычал Цауна.

— Не вернется. Его зять жидов расстреливал.

— М-м-м-м… Как бы не вляпаться в дерьмо… — Но в уме уже прикидывал, в какую телегу запрягать.

— Скажу, что эти доски он мне перед отъездом отдал.

— Ладно, тогда поехали…

Сарай даже не был заперт. Они увезли три воза.

— Хорошо, что мы приехали, иначе забрал бы кто-нибудь другой, — сказал Сайсмакс для самооправдания.

— Конечно! — согласился приятель.

Никогда до сих пор ничего чужого они не брали, но в это утро, когда последние доски были уже погружены, они с жадностью глядели на другую сторону улицы, где в глубине, за большим старым фруктовым садом виднелась рыжая стена большого особняка. В нем жил директор какого-то департамента.

— Этот тоже, наверно, драпанул…

— Там, поди, дворник, сволочь, все подгреб.

— Нет, кажись, и дворник исчез… Да ведь он и не жил здесь.

Следующей же ночью они взломали дверь черного хода в особняк и, спустившись в полуподвал, очутились в просторной кухне.

Выключатель находился у самого дверного косяка.

Такой большой кухни Цауна никогда раньше не видал — больше, чем весь его дом. Над плитой, на белой кафельной стене, висели начищенные до блеска кастрюли, и сверкали одна ярче другой.

Цауна и Сайсмакс стояли, сраженные порядком, в каком тут все было оставлено.