Брат мужа

Темных, настолько животно-плотских, что, даже вспоминая, улавливая легкий отголосок, все еще гуляющий по крови, становится тяжело дышать, и в глазах мутнеет.

Я могу в деталях вспомнить наши с Севой ночи. Яркие, легкие, нежные, умиротворенно-спокойные, ленивые, привычно-ласковые.

Я не смогу воскресить в памяти ни одного четкого мгновения из сегодняшнего ночного безумия.

Только ощущения, только эмоции.

Тяжесть огромного тела, жесткость рук, грубость низкого голоса, колкость бороды, безумие темного взгляда.

И сумасшедшее, острое до боли удовольствие от происходящего.

Конечно, дальше будет боль.

Когда разбиваешься вдребезги, наверно, всегда больно.

Но это все там — где-то, в будущем.

А пока — только полет. В огне, в плотном дурмане, с постоянно прошивающими тело молниями наслаждения, настолько яркого, что и теперь, при одном только воспоминании, по телу сладкая судорога пробегает.

Это ощущение становится еще более острым, потому очень четко понимаю — все закончится.

С Севой все казалось бесконечным, даже не возникало сомнений, что это навсегда, до самых последних дней…

А здесь горизонт — вот он.

И от этого, на контрасте — еще больнее. Еще острее. Еще жарче.

А самое сейчас для меня удивительное, что, пока я лежу, тупо уставившись перед собой в пространство шальным взглядом, и заново переживаю флешбеки произошедшего, заново пытаюсь собрать себя по частям, виновник этого моего состояния…

Он, кажется, вообще не переживает!

Голос его спокоен, с братом общается дружелюбно и ласково, как обычно.

Это что?

Лицемерие высшей пробы?

Или Иван реально не видит в произошедшем ничего особенного?

Последний вывод — ужасен. В основном потому, что вполне вероятен.

Ничего, кроме того, что у него невероятно горячие руки, жадные губы и бешеная, пробивающая стены, настойчивость в достижении целей.

Хотя, я — явно не стена, это я себе очень льщу.

Подушка пахнет Иваном.

И я им пахну.

Этот тяжелый, терпковатый аромат, кажется, пропитал всю комнату. Всю меня.

От него теперь не избавиться, как ни прибирайся. Ни мойся.

Он внутри меня.

Утыкаюсь лицом в подушку, жадно вдыхаю.