Брат мужа

Надо уйти, нехорошо это — подслушивать… Но как теперь уйдешь? Ползком уползать, чтоб не заметили?

— Она дверь открыла… — продолжает Иван, раздумчиво, тихо так, — я охренел. Не мог слова сказать, веришь?

— Верю… — у Матвея голос тоже странный, словно о своем говорит сейчас, о своем думает.

— Маленькая такая, худая. И глаза эти. Глянул… И все.

— Ага… Бывает, да… Глянул, и все… — эхом повторяет Матвей.

— Ну, потом отмер, конечно, пришел в себя. А уж когда про Севку узнал, то совсем… Она не хотела меня в доме видеть, боялась…

— Ее можно понять, ага… — голос Матвея снова чуть язвительный, и Иван хмыкает:

— Не зарывайся.

И я вас, щенят, не пугал, а жизни учил.

— Угу… Твою учебу буду век помнить.

— Скажешь, не пригодилась?"

"— В том-то и дело, что пригодилась… Слушай, а как ты вообще?.. Ну, в смысле… Он — твой брат, лежачий, инвалид. А она…

— Как-как… — вздыхает Иван, — тварью себя чувствовал, конечно. Нельзя так, понимал. И понимаю. И не оправдываю себя.

И то, что не сдержался в итоге, меня вообще никак не… Знаешь, это страшно, на самом деле, всегда думать, что ты умеешь себя держать в любой ситуации, а потом в один момент понимаешь, что… Нихрена. И что башню сносит напрочь. И вообще никаких мыслей, никакой совести, ничего. Это жутко, знать, насколько ты реально… животное.

— Понимаю… — Матвей явно снова что-то свое имеет в виду, когда вот так, тоскливым эхом повторяет слова Ивана.

— Я готов был принять ответственность.

Сразу. — Продолжает Иван, погружаясь в воспоминания, — но Алина… Она не захотела. Обвинила меня во всем. Правильно обвинила. Я… Наверно, я настоял. Знаешь, вырубило в один момент соображение… Короче говоря, я решил, что Севку сначала на ноги поставлю, а потом… Потом уже буду разбираться со всем. Потому что нельзя так, пока он лежит, с его женщиной… Это — вообще за гранью.

— А то, что он за ее спиной такое делал? — спрашивает Матвей.

— Это не имеет значения, Серый, — отвечает Иван, — не важно, какой он.

Важно, какой я. Он… Ему много позволяли, вот и вырастили тваренка. Но от этого он не перестал быть моим братом. Я не мог его оставить. Не мог воспользоваться. Надо было на ноги поставить. А потом уже все остальное.

— Ну поставил… — хмыкает Матвей, — он “спасибо” сказал?

— Не важно, как он себя повел. Главное, что я сделал все, что посчитал нужным. А все остальное — уже на его совести.