Босс моего бывшего

Но, мне кажется, она оценит.

В бар мы едем, когда все дела раскиданы по углам. Хотелось бы завалиться в первый попавшийся, как в старые добрые времена, но мы не в том статусе, чтобы пьяными мордами светить на потеху журналюгам. Потом не слезут, набросятся и все кости обглодают.

Охрана приезжает первой, проверяет каждый угол, и только после отмашки выходим из машины. Через боковую дверь, прочь от любопытных глаз, по винтовой лестнице прямиком в VIP-ложу. Пахнет пряностями и табаком, приглушённый свет создаёт налёт загадочности.

Стас хмелеет быстро. Молчит, рассматривая носки своих туфель, мрачнеет с каждым выпитым глотком.

– Так не пойдёт, – говорю, жестом отправляя официанта. – Мы сюда вроде бы языками трепать приехали, а не тупо напиваться. Молчать мне комфортнее наедине с собой.

Стас шипит сквозь сжатые зубы. Откидывает голову, бьется затылком о подголовник, смотрит в украшенный софитами потолок, покачивая в бокале виски.

– Я никогда не думал, что сумею так возненавидеть кого-то. До отвращения, – глухо говорит, и приходится податься вперёд, чтобы расслышать. – Такая ярость в груди, отчаяние. Это очень сильные чувства, я не могу с ними справиться. И ненависть эта… она меня убивает, превращает в чудовище. Я его боюсь, Поклонский. Настю тоже видеть боюсь. Не справлюсь, голыми руками разорву. Это очень страшно – такое чувствовать.

– Я бы хотел сказать, что это нормально, но нет ничерта нормального в том, что мой друг горит, как факел и вот-вот потухнет из-за какой-то стервы.

– Наверное, – дёргается и, подобравшись, садится прямо. Делает большой глоток, снова за бутылкой тянется. – Я так любил её, Дима. Таким идиотом был. А ей… галерею ей, всё что хотела. На блюдечке, на ладони. Только бери!

– Она и взяла, – криво усмехаюсь.

– Взяла и правильно сделала. Я же не жалел бабок и сейчас на жалею, что потратил столько. Нужно быть последним ничтожеством, чтобы экономить на любимой женщине.

Снова пьет. Подвигаю к нему ближе блюдо с закусками и жалею, что ничего серьезнее бутербродов и нарезок не заказали.

– Ты закусывай, а?

Не слышит. Плотину его молчания прорвало, и он, похоже, не собирается затыкать ее едой.

– Самое поганое, что я ведь не зверь.