Боярышня Дуняша

Я когда бегала на ту скалу, то видела, что гранит там не только серый, но и розоватый…

Дуняшу увлекло благоустройство маленького хозяйства её каменщика, и она живописала, как надо сделать печку с трубой, как пристроить туалет и душ. Якимка ходил за ней, как телок и не перебивал, правда, выглядел растерянным, но Дуня знала… хм, надеялась, что завтра он осмыслит её слова и хоть что-то переварит, а она ещё не раз прокапает ему мозги своими наставлениями.

Вот же, если подумать, то золотой парень этот Якимка! Он не спорит, не доказывает свою правоту и не спрашивает, «зачем», «почему» … Он изо всех сил старается исполнить то, что ему сказано.

В этом прелесть и беда парня, но Дуня настоятельно вдалбливала, что слушать надо только её! Только она добра желает Якиму, а остальные плохие. Самонадеянно, конечно, но очень уж ей хотелось сделать доброе дело, которое зачтётся на небесах! Да и Любашу жалко.

Пожалуй даже, Любаша важнее. Если девушка не передумает и свяжет свою жизнь с Якимкой, то её жизнь будет не лёгкой и, скорее всего, не долгой.

Так пусть хоть капелька комфорта скрасит её быт. А может воспретить ей? Ради неё же!

Дуня уже совсем запуталась, решая, творит она добро или только всем усложняет жизнь, но Якимку отпустила от себя только когда дед въехал во двор.

Она бросилась к нему, заглядывая в глаза, но кроме плохого настроения ничего не увидела.

И во время вечерни дед ничего не рассказывал, храня молчание.

Дуня извелась вся, но узнав, что к матери чуть не на ночь глядя забежала в гости одна из профессиональных московских сплетниц, помчалась к ней — и не зря! Милославе по секрету сообщали:

— Наташка через ветошь схватила заговоренный пояс — и давай по лицу ворожею бить! А та вопит, пытается закрываться, но её за рученьки похватали…

Дуня обмерла.

Вот и случилось всё! Да как скоро!

— А Наташка заявила Борису Лукичу, главе разбойного приказа…

— Да знаю я, кто такой Борис Лукич, ты дальше говори!

— Так я и говорю, Наташка Полуэктова прямо указала, что к ворожее её послала Аграфена.

Дуняша похолодела. Она смотрела, как сплетница чуть ли не захлебывается новостями и отмечала только одно: ближнюю Марии Борисовны зовут небрежно Наташкой, а ведь она жена уважаемого дьяка и не чета брызгающей слюной балаболке. А вот боярыню Марии Ярославны сплетница со всей вежливостью упоминает. И этот факт чуть не важнее того, о чём именно говорит поздняя гостья.

— Борис Лукич выслушал оговор Полуэктовой, да решил сам проверить.