Близится буря

Потом, судя по звуку, так же уронили Фому, который негромко выругался.

— Шагай, — сказал чей-то бесцветный голос, затем Фому толкнули в спину, насколько я расслышал.

Тот кусочек земли под ногами, который я видел из-под повязки, помогал не натыкаться на препятствия, но разглядеть что-то вокруг не получалось. Нас провели в какую-то дверь, после чего под ногами оказался грязный дощатый пол. Запахло дерьмом и чем-то совсем нехорошим, как бы не кровью даже.

Затем мы остановились. Загремела, открываясь, решетчатая дверь, потом нас затолкали за нее.

— Разувай их, мало ли чего там в сапогах может быть.

В сапогах у меня ничего не было. Если человек попадается и поймавшим не хочется, чтобы он сбежал, — они забирают у него обувь. У нас и забрали, равно как и ремни, причем другой голос, звучащий как пьяный, хоть запаха алкоголя я не чувствовал, сказал:

— Нет тут ножа.

Ну да, нож в пряжке ищут, такие тоже бывают. Глупая штука на самом деле — быстро не выхватишь, при этом ремень любой тюремщик заберет. Еще видел ножи в каблуке — тоже дурацкое изобретение."

"Затем сапоги тюремщиков затопали к выходу, решетка со звоном закрылась. Щелкнул замок. Шаги удалились.

Насчет того, что повязку с глаз снимать нельзя, разговору не было, так что я сразу перекатился к бревенчатой стене, прижался к ней виском и довольно быстро эту самую повязку содрал, обнаружив, что Фома занят тем же самым.

Камера, в который мы оказались, была похожа на клетку в зоопарке — две стены бревенчатых, две решетчатых. Большая клетка, пять на пять эдак, и занимала она лишь часть очень большого, темного сарая. Окон в клетке не было, наружу не выглянешь. Света мало, весь из трех маленьких окошек за пределами камеры. Но разглядеть, что вокруг, все же можно. Ну и глаза под повязкой к темноте привыкли уже.

Посреди сарая что-то вроде большой скамьи с колодками для рук и ног, на потолке — блок, с блока — трос с наручниками висит.

Я огляделся медленно.

— Нет здесь никого, — сказал Фома, и я обернулся на звук голоса. — Снаружи сарай заперли, и пока жратву не принесут, никто сюда не войдет. Ну или пока меня не потащат.

Выражение лица при этом у него было для меня привычным — у него всегда эдакая ехидная полуухмылочка на нем, вот и сейчас она никуда не делась.