Ближе, бандерлоги!

А ответа не было никогда — скорее всего, другие его тоже не знали…"

"Ага, сообразили наконец, корявые! Нагребя по карманам денежек, отправили куда-то одного, лучше других державшегося на ногах и явно не так содрогавшегося от головной боли. Мазур усмехнулся. В сумке у него бутылка отличного виски восемнадцатилетней выдержки, неподдельная Шотландия, так что похмельная люмпен-интеллигенция перебьется, перед Мазуром не стояла задача втираться им в доверие в качестве заграничного друга перестройки…

К его удивлению, гонец обернулся неожиданно быстро, приперевши две бутылки какого-то местного ликера, и троица быстренько принялась наливаться, то и дело громко напоминая друг другу, что нужно управиться побыстрее, дабы не ударить в грязь лицом перед цивилизованными европейцами.

Поезд медленно подтягивался к вокзалу, лязгая сцепкой. Мазур нехорошо сузил глаза: над зданием вокзала висел не красный флаг с серпом и молотом, а черно-бело-красный, а пониже протянулся длиннющий плакат с белыми буквами на красном: «Алотал советас диктатурарс».

Последние два слова переводу поддавались без всякого труда — а первое в таком контексте, надо полагать, означало то ли «долой», то ли «позор». Подобных плакатов он насмотрелся на окраинах страны, и всегда там было то же самое, с поправкой на местные языки. Не видели вы настоящей диктатуры, ребятки, сказал он неизвестно кому, иначе не выделывались бы так беззаботно…

Один из троицы радостно вскрикнул и указал за окно: там стояли трое мужчин и женщина неуловимо здешнего облика, с парочкой маленьких флажков, тоже, разумеется, черно-бело-красных и даже жиденьким букетиком цветов.

Погода оказалась достаточно мерзкая. Из серого низкого неба падал вертикальный прибалтийский снегопад, но снежные хлопья, не долетая до земли, еще на высоте крыш вагонов оборачивались в крупные капли дождя, моментально превращавшегося под ногами в черную жижу. Январь, ага.