Беспокойное лето

— В смысле? — Не поняла блондинка.

— Да тут врачиха цыганка, диагноз по ладони ставит и заодно гадает на деньги там, на любовь.

— Дурак. — Беззлобно выругалась девушка. — Ты главное из больницы выйди, я тебе и счастье, и любовь устрою. Как чувствуешь себя?

— Хреново, — Честно признался я. — Мучаюсь!

— Что болит? — Голос девушки мгновенно снова стал встревоженным.

— Да нет. — Махнул я рукой так, будто она могла это увидеть. — Не болит ничего. Я вопросом мучаюсь. Вот смотри, траванулся я яблочком наливным, ну которое по тарелочке пускают, чтобы смотреть всякое.

— Дима! Ты идиот. — Выругалась Васька, и на этот раз она была уже по-настоящему зла. — Я о нем волнуюсь, а он собрался вещие какашки рассматривать. Еще и рассказывает мне тут об этом. — Я беззвучно рассмеялся, ну да дебильные шутки про испражнения кажутся мальчикам смешными и в солидном возрасте, пусть даже мы к этой поре и начинаем понимать, что они действительно беспросветно тупые.

Она кричала на меня еще минут пять, после чего все же удостоверилась, что я в порядке и попрощалась, а я остался в палате один, вернее не совсем один, за окном на жестяном отливе, примостились мои птички и изо всех сил показывали мне, что они за меня волнуются, а у меня даже не было сил, чтобы встать и впустить их. В конце концов им надоело бессмысленно пялиться на меня через закрытое окно, и птицы улетели, я же забылся сном.

— Да ну чтоб тебя, Дима. — На этот раз меня разбудил хлесткий удар по щеке, я открыл глаза и вздрогнул, чем вызвал на губах Златославы довольную усмешку. — Знаешь, когда ты сдохнешь, мне, пожалуй, будет не хватать этого твоего страха. Только он греет мне душу, и хоть немного скрашивает то, что я должна с тобой возиться.

— Злат! Давай поженимся? — Я уставился на нее с такой искренностью, на которую только был способен.

— Не дождешься. — Она криво усмехнулась. — Не для тебя мама ягодку растила. Вот. — Она сунула мне под нос кружку. — Пей.

— Что это. — Я настороженно принюхался.

— Настой на поганках бледных и заячьей моркови, лютый яд от которого нет спасения.