Бермудский треугольник черной вдовы

Я к Лазаревым в дом поспешила, тетя Аня дверь открыла, руки у нее тряслись, она мне сказала:

– Спасибо, Алечка, что пришла, за работу тройную цену заплачу. Ох и синяк у тебя. Очень прошу, не рассказывай никому, откуда бланш. Петру и без того тошно. Прости нас, Христа ради, обезумели мы все.

Я ей ответила:

– Денег мне за сбор вещей не надо. Безвозмездно помочь пришла, не обижайте, не предлагайте плату. И я не понимаю, при чем тут Петр Михайлович? Я крыльцо босиком мыла, поскользнулась, ударилась о перила, теперь ночью от фонаря под глазом светло.

Она меня обняла:

– Спасибо, Алечка, милая ты девушка. Деньги не стану совать, дай тебе Боже жениха хорошего. Давай работать. Сходи в маленький домик, принеси оттуда коробки, книги в них сложим.

У них на участке стоял сарай, добротный, каменный, но без окон, в нем всякий хлам хранился. Дверь туда не запирали, я ее распахнула, выключателем щелкнула… гляжу… Евгения Федоровна стоит, глаза закрыты, голова набок.

– Здрасте, я за картонками пришла…

И тут до меня дошло! Она не стоит, а висит!

Алевтина замолчала.

– Вот такое лето получилось, – пробормотал Михаил Иванович, – захочешь – не забудешь. Дети погибли. Евгения повесилась.

– Она всегда, когда скандал Петру Михайловичу закатывала, кричала: «Суну голову в петлю», – повторила сказанное ранее Алевтина, – но ведь истерички часто суицидом грозят. Анна Ивановна дочери один раз выговорила: «Женя, ты от безделья бесишься, надо хоть что-то делать, тогда дурь из головы вылетит».

– Лаборатория? – спросила я.

– Жена Волкова ученая была, – разъяснила Аля, – доктор. К ней все гуськовцы бегали, если чего заболит. Она не таблетками лечила, а каплями, аппарат у нее был.

– Ему нельзя ни капусту, ни морковь есть.

Мама так удивилась:"

"– Овощи полезны, они со своего огорода, без химии.

Франциска возразила:

– Не все полезное можно есть. Хотите мужа от колик избавить? Не давайте ему то, что я сказала.