Атомный поезд

Василий Фёдорович умело сделал заказ, причём очень тщательно подбирал вина к блюдам: вызвал сомелье и обсуждал с ним преимущества чилийского «Каберне Санрайз» 1997 года перед французским «Малезан Бордо» 2000-го. Сурен никогда так не делал: он знал, что престижно брать французское, причём положено красное — к мясу, белое — к рыбе. Об иных тонкостях он и не подозревал, так же, как никогда не пил виски до еды. Понятное дело — за обедом накатить стаканчик-другой, а чтобы смаковать «для аппетита» несколько капель, плещущиеся на дне стакана вперемешку со льдом, — такого в его круге общения заведено не было.

«Столичные выделки», — подумал он, но делал вид, что ничего необычного в происходящем не видит.

— Мы с вами только познакомились, вы меня не знаете, но я не сомневаюсь, что мы сойдёмся поближе, станем друзьями и будем друг другу полезны, — начал разговор Василий Фёдорович.

Этой учтивой и любезной формуле он научился у итальянцев, когда работал с руководителями сицилийской мафии. При всей своей приятности на слух, она ровно ничего не значит.

— У меня широкие связи в деловых кругах многих государств, если вам вдруг понадобится помощь в делах, буду счастлив её оказать…

— Ловлю на слове! — Сурен улыбнулся и поднял палец. — У меня проблема в Штатах. Банк заморозил крупный перевод, подозревают отмывание денег… Я уже полгода не могу пользоваться счётом…

Мачо радостно улыбнулся.

Он достал телефон.

— Какой банк? Где он расположен?

Сурен перестал улыбаться и чуть замешкался с ответом. Он думал, что это чистой воды понты.

— В Нью-Йорке. Второй американский коммерческий банк.

— На Манхэттене? — вырвалось у Мачо. Он был готов откусить себе язык за такой непрофессионализм.

— Не знаю, — удивился Сурен.

— Я тоже не был, — как можно небрежней ответил Василий Фёдорович. — Но мои управляющие бывали там много раз. Говорят — скопище небоскрёбов, посмотришь вверх, аж голова кружится! Как они там живут!

Он широко улыбнулся, развёл руками и набрал номер связи с Фоуком. Это был номер обычного телефона в обычной государственной корпорации. Но все сказанное записывалось на плёнку и передавалось начальнику русского отдела немедленно.