Апельсиновый сок

Широкая кисть с крупными пальцами и неухоженными ногтями вдруг показалась ей такой родной…

Она долго не могла разглядеть Костино лицо: ее любовь окутывала его словно вуаль, и, думая о нем, Вероника представляла скорее собственный трепет и смущение, чем Костину внешность. Кажется, он не был записным красавцем, но это не имело никакого значения. Позже Костя признался, что точно так же не может разглядеть Веронику, ибо любовь совершенно ослепила его.

В самых смелых мечтах, самых несбыточных грезах Вероника не могла представить себе, что на свете бывает такое счастье.

Костя учился на два курса старше, был отличником, но одновременно и «флотским сиротой», то есть юношей, приехавшим учиться из деревни и не имеющим влиятельных родственников. Поэтому продолжение службы в Питере, несмотря на научные успехи, вряд ли ему светило.

Но Костя не позволил ей запустить учебу. «Ты такая способная, – говорил он, – тебе обязательно нужно доучиться. И ведь совсем необязательно меня распределят в глушь. Может быть, это будет город с мединститутом».

Они так верили, что в жизни будет все – любовь, дети, работа… Обоим казалось, что раз уже произошло чудо и они нашли друг друга, дальше можно ничего не бояться.

Веронике еще не исполнилось восемнадцати, поэтому пожениться они могли только с согласия родителей. Понимая, что появление на горизонте зятя без жилья и питерской прописки не вызовет в семье бурю восторга, Вероника предложила полгода подождать. Костя согласился, но своим друзьям представлял ее как жену. Да и к ней самой часто обращался: «Жена моя любимая».

"Их бесконечно тянуло друг к другу. После занятий в институте Вероника, если не было дежурства, ехала к Косте в общежитие. Дежурный по КПП вскакивал и, дурачась, отдавал ей честь, в ответ она приседала в реверансе. В Костиной комнате она делала уборку, гладила его форму и готовила обед чуть ли не на весь этаж – при ее появлении из своих комнат выскакивали голодные курсанты, готовые внести лепту в приготовление супа или котлет.