Алмазы Джека Потрошителя

Будешь как сыр в масле… для своих-то везде дорога открыта.

– Вы так и поступили. Понимаю, – Далматов покачивает ногой, и трость, лежащая на колене, балансирует. – Вы не учли одного. Милослава вас действительно любила. Она ради вас совершила убийство. Случайно, но… Убийство меняет.

Взгляд его устремлен на Саломею, которая села в другом углу комнаты, у двери, словно собиралась сбежать. Зря, они подходят друг другу.

– Она принесла жертву своей любви. Вам. А вы отвернулись. Что она сказала?

– Ничего.

Выслушала сбивчивую речь, которую Гречков репетировал два дня, выдумывая аргументы и доводы.

– Хорошо. Я уйду. Но я тебя никогда не оставлю.

Деньги все же взяла. И правильно, так Гречкову легче.

Он заплатил за свое предательство целых двести рублей…

– Она вернулась невестой вашего брата. – Не вопрос, утверждение. Трость съезжает, касаясь резным набалдашником пола. – Вам это не понравилось.

– Я пытался отговорить Кирилла. Безуспешно.

– А правду рассказать не пробовали?

– Нет.

Было стыдно. И страшно: вдруг ошибается? И эта женщина, в которой почти ничего не осталось от прежней Милославы, действительно любит брата?

Предавать ее дважды?

Встречи. Случайно пойманные взгляды, в которых ни следа прежней любви. Кивки: два человека, незнакомых друг с другом. Отстраненные рассуждения о счастье.

И бизнес, который важнее всего остального.

– Мила надеялась, что вы осознаете ошибку, – Саломея говорит тихо. – И поймете, что любили ее и только ее. Попросите вернуться.

– И рассорюсь с Кириллом?

– Ваша жертва высокому чувству. А вы не согласились на такую малость. Вы отдали ее брату, как отдают старые игрушки. Это оскорбительно. Но Милослава сдержала слово. Она не оставила вас.

Вечная близость. Кирилл, и прежде беззубый, становится все более и более беспомощным. Он ни на что не способен без своей драгоценной Милославы. А она – подтянута, строга.

Зубаста.

Она хорошо приспособилась к городу."

"– Ты бы лучше Милочку к себе взял, – Кирилл ерзает на диване, то и дело вытирая ладони о винно-красную кожу.

– Нет.

– Ну пожалуйста, – канючит Кирилл. – Я не возьмусь за это один.

Сдаться. Впустить Милославу не только в дом, но и в офис?

Тук-тук – каблуки по паркету. Скрип двери. И знакомый, с хрипотцой голос:

– Здравствуй, Герман.

– Герман Васильевич, – поправляет он. – При посторонних. – Секретарша исчезает за дверью, оставляя наедине. – Поговорим? – предлагает Герман, указывая на кресло.