Адаптация к взрослой жизни

Нет, это бред религиозный, потом ничего не будет. Есть только здесь и сейчас, а потом пустота и ничто. Я боюсь исчезнуть насовсем.

– Все смертны, глупо этого бояться, – пожал плечами я. – Нужно жить и наслаждаться жизнью, и не париться о том, чего мы не можем изменить.

– Нет, – покачала головой Вера. – Так нельзя. Тогда ты будешь как стадо, которое плывет по течению, как этот вот мудак Андрюша, который живет как заведено и ни о чём не думает.

Знаешь, мне Агдамыч рассказал (кстати, еще раз спасибо за то, что ты нас заочно познакомил), так вот, он мне сказал, что весь мир делится на модернистов и архаиков.

– Андрей очень даже думает. У него на Настю серьезные планы, он думает, из нее получится хорошая мать, раз целка до сих пор.

– Я так и думала, – улыбнулась Вера. – Не похож он на романтичного влюбленного, тем более весь вечер пялился на меня и Светку. Я думаю, даже Настя это почувствовала.

– Прикинь, он прям нам с Витькой пригрозил, пока мы на улице были, чтобы мы Настину целку пуще глаза берегли, – улыбнулся я. – Почти дословно так и сказал.

– Да ну его на хрен, я не о нём сейчас вообще, – завелась Вера и тут же закашлялась.

– Тише-тише, спокойнее, а то еще девочек разбудишь, – сказал я и погладил ее по голове. – Всё будет хорошо.

– Я боюсь не успеть, – вздохнула Вера. – Я чувствую, что могу и должна изменить этот мир, но не знаю как. Мне нужно самой научиться, многое понять, а времени очень мало.

– Ты прямо как Жанна д’Арк.

– Именно так. Жанна сделала то, что ни до нее, ни после нее никто не делал. Много ты сейчас знаешь женщин-генералов? А она смогла командовать армией и навсегда изменила мир.

– По-моему, многие вещи с тех времен остались неизменными.

– Вот поэтому мы и должны бороться, – снова разгорячилась Вера. – Потому что иначе нас поглотит серое болото, и будет всё как у людей. Мне кажется, остальные девочки не верят мне до конца.

– И как же я могу это сделать? – удивился я."

"– Ты пишешь хорошие стихи, – сказала Вера. – Стихи всегда имели силу над людьми. Помнишь, ты говорил, что мир до Шекспира и после него – это два разных мира, что сам язык стал другим? А в России то же самое стало после Пушкина.