#8-Дань Псам

Да, там, в тени чахлых тополей…

Сержант подобрал поводья и на всем скаку помчался к дворцу. Вблизи соскочил с коня, лязгнув латами, и снял глухой шлем. Поднялся по ступеням… - Капитан. Государь. Глупец заявил, что рабы свободны.

Поглядев в синие глаза солдата (привычная суровость сменилась на его лице неверием, крайним удивлением), Капитан ощутил укол жалости. - Он одиночка, не так ли?

- Сир?

- Враг. Убийца моих подданных. Я чувствую истину. Я ощутил ее!

Сержант молчал.

- Он хочет мой трон, - прошептал Капитан, подняв окровавленные руки.

- Как ты думаешь, неужели все, что я сделал, было ради этого? Ради него?

- Капитан, - хрипло прорычал сержант. - Он околдовал вас. Мы порубим его на куски.

- Нет. Ты не понимаешь. ОНИ УШЛИ!

- Сир…

- Разбивайте лагерь, сержант. Скажи ему… скажи ему, что я приглашаю гостя на ужин. Дорогого гостя. Скажи… скажи… гостем будешь, вот так.

Сержант - вышколенный воин - отдал честь и спустился."

"Еще один жест покрытых пятнами, мокрых, изувеченных рук.

Служанки подползли и помогли подняться на ноги. Он поглядел на одну. Киндару, кругленькая и пышная, с длинным носом - словно лисичка - глаза уставились на капли крови, что стекали с бесполезных придатков на концах его рук - он видел, как она облизнулась.

“Я умираю.

Не столетия. К закату дня. Я умру вместе со днем”.

- Сделайте меня представительным, - прошептал он. - В этом нет позора, понимаете? Я не желаю жалости. Он - мой наследник. Он пришел. Наконец… пришел.

Обе служанки, вытаращивая от страха глаза, помогли ему забраться внутрь.

А муравьи все копошились…

***

Лошади встали в кружок, опустили головы, чтобы пощипать травки. Хвосты мотались, отгоняя мух. Вол - все еще в ярме - стоял неподалеку и смотрел на лошадей. Кедевисс, прислонившаяся к одному из колес телеги, скрестила руки на груди и следила на седовласым чужаком, отвечая на его пустой, равнодушный взгляд точно таким же.

Нимандер знал, насколько обманчивым может быть ее внешность.

Среди всех - среди жалкой горстки выживших - Кедевисс видела людей лучше всех; острота и проницательность ее взора пугали почти каждого, ставшего объектом созерцания. Пустота - если тот, на кого она смотрела, решался взглянуть ей в глаза - медленно пропадала, на смену ей являлось что-то суровое, безжалостное и словно бы неподвластное смущению. Немигающий, все более пронзительный взор пронзал жертву с силой вбиваемых в дерево гвоздей.