31 июня (с иллюстрациями Джона Купера)

Кстати, что это за Тукс, чёрт бы его побрал? Может, вы, Уоллеби и Пейли, выдумали его?

– Тукс – это наш финансовый бог, – ответил Диммок.

– Парень первый сорт, – сказал Филип.

– Писаный красавец, – сказала Энн."

"– Верно, – подтвердил Диммок. – И – только строго между нами! – смрадный человечек. Эх, не надо бы мне этого говорить!

– Нет, почему же, – возразил Сэм, открывая папку. – Ведь сегодня тридцать первое июня. Ну, так вот. – Он вынул сверкающий яркими красками рисунок и поставил на стул. Это был портрет принцессы Мелисенты Перадорской – и, надо сказать прямо, портрет отличный.

 – Вот что я сделал для «Прекрасной дамы» – до двух ночи провозился. Прежде чем обсуждать, попытайтесь уловить самую суть. – Но пока Диммок и Энн улавливали суть, Сэм отвёл Фила в сторону, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз. – Послушай, Фил, что это за карлик шныряет здесь с самого утра, в красно-жёлтом камзоле и штанах в обтяжку?

– Карлик? Я не видел никакого карлика.

– Он всё время тут крутится.

Так и лезет в глаза.

– Должно быть, позирует кому-нибудь в художественном отделе, Сэм.

– Он молчит, как пень. Заглянет в дверь, ухмыльнется, кивнёт – и след простыл.

– Сэм, старина, у тебя богатое воображение!

– Надо надеяться. Воображение в моём ремесле – всё. Но почему вдруг карлик и красно-жёлтые штаны в обтяжку?

Диммок объявил свой приговор:

– В этом что-то есть.

– Вы похитили мою мысль, Д.Д., – сказала Энн.

– Но, с другой стороны, – прибавил Диммок с сомнением, – не знаю…

– Именно! Ведь с этой «Дамой» не так-то просто договориться.

– Ваше мнение, Фил?

– Вполне совпадает с вашим, Д.Д., и да – и нет…

– Давайте отвернёмся на минутку, – предложил Диммок, – а потом посмотрим снова, будто в первый раз.

– Кто тебе позировал, Сэм? – спросил Энн.

– Никто. Во всяком случае, никто в нашем мире. Это целая история, рассказывать не стоит.

– А почему бы и нет? – возразил Диммок. – Давайте выпьем. Всем, как обычно? Пегги, дайте нам четыре двойных джина.

 – Не успел он распорядиться, как из-за стены донеслось громкое пение, возвестившее начало рекламной передачи, но тотчас было заглушено пневматическими дрелями, грохотавшими так неистово, что дребезжали стёкла. Когда восстановилось какое-то подобие тишины, Диммок хмуро продолжал: – Никто не может упрекнуть меня в том, что я недостаточно предприимчив или нерасторопен. Корпишь над делами, выколачиваешь деньгу по шестнадцати часов в сутки… по меньшей мере.