1971

Если ее много лет принимали за жену Страуса – так почему бы ей не быть этим самым серым кардиналом? «Муж и жена – одна сатана!»

Потом мы сидели за столом в соседнем кабинете, где был накрыт стол, – праздновали подписание договора. Я ел бутерброд с настоящим финским сервелатом и меланхолично думал о том, что хорошо бы прямо сейчас оказаться в квартире Зины, упасть на кровать и ни о чем не думать, просто смотреть в потолок и лежать в полудреме, слушая, как ледяной ветер бьется в оконное стекло."

"Устаю я от Москвы.

Как они тут живут, в этом проходном дворе страны – для меня загадка. Москва пронизана энергией, она сжигает, она заставляет тебя двигаться быстрее, думать быстрее, жить быстрее! А я люблю старые русские городки – сонные, тихие, насквозь провинциальные, в которых никогда ничего не случается, а все соседи знают друг друга с самых младенческих лет. Москва – это энергетический вампир, высасывающий тебя досуха и выбрасывающий на обочину жизни. Это не Клондайк, это каменоломня, в которой миллионы людей пытаются найти, вырубить из пустой породы драгоценный камень. Кому-то это все-таки удается, одному из сотен тысяч, миллионов, приехавших сюда за счастьем и богатством. Остальные или возвращаются назад, в свои Аткарски и Хвалынски, либо тянут лямку, уже особо не надеясь на то, что им улыбнется удача. Просто живут.

Надо ли мне здесь жить? Я не знаю. И прекрасно понимаю Зину, которая отказалась переезжать в столицу. И это еще здесь нет пока жутких автомобильных пробок, практически удушивших Москву со всех ее сторон в моем еще более бурном времени!

Ехать домой я собрался этим же вечером.

Ну а что мне еще ждать? Все, что было намечено сделать, – я сделал. Рукопись отдал, договор с американцами подписал. Все! Теперь домой, и за работу. Третью буду книгу писать. Вернее, записывать. Придется снова много переделывать – иначе не пропустят. Мы как-то уже привыкли, что нам в книгах разрешено писать практически обо всем и даже вставлять в текст нецензурную брань. А тут все не так! Попробуй Махров издать книжку с матом и сценами секса – такой секс ему устроят, до конца жизни заречется что-то подобное вытворять.

Вечером с Павелецкого отходят два поезда – десятый (бывшая девятка) и семнадцатый (уж не знаю, как его теперь называют, – восемнадцатый? Для меня загадка, зачем менять номер поезда в зависимости от места отправления).

Долго за столом сидеть не стал – время поджимало.