Золотая дева

– Из Маши бы Джеймс Бонд не получился, – возразил тренер. – Агент – это в первую очередь выдержка. И нервы железные. Она не такая. Если взорвется – такого может наговорить!

– Для няни это плохо, – нахмурилась Евгения Юрьевна. – Дети ведь тоже довести могут. Особенно избалованные, из богатых семей.

– Не волнуйтесь, – заверил тренер. – Маша детей не особо жалует, но слабого никогда не обидит. Это у нее принцип. Она даже в спарринги отказывалась вставать, если у партнера уровень очевидно ниже. А ярость свою она на спортивный инвентарь выплескивает.

– Это кто ж ее так довел? – заинтересовалась женщина.

– Да глупость какая-то, – пожал плечами тренер. – Пришла на тренировку заведенная, а потом вообще как взбесилась. Терзает грушу несчастную, орет: «На тебе, на, на, козел! Папик проклятый!» Я еще удивился: вроде бы никогда не встречалась она с мужиками в летах. С теми, кого папиками называют. Стою рядом, спрашиваю: «Что за папик-то, Маша?» А она – словно в трансе, вся красная, глаза горят, и орет во весь голос: «Да папаша мой, сволочь!» Ну, тут я совсем убедился, что не в себе она.

– Вот как? – оживилась Евгения Юрьевна.

– Да болтала она просто, – поморщился тренер. – И сама потом, когда в себя окончательно пришла, призналась, что просто пургу гнала.

Однако Позднякова пораженно молчала.

Ей в голову вдруг пришла догадка. Очень неожиданная – и очень при этом правдоподобная. А если… если Мария не болтала?..

И отец, тот самый интеллигентный мужчина Николай Долинин, ей действительно не родной?!"

"А «папиком» и «сволочью» запросто может оказаться… Кривцов! Вот и причина, почему Маша так стремилась попасть на работу именно в его семью.

Маше – двадцать пять. Кривцову – чуть за пятьдесят. Очень, очень вероятно!..

Но только как это проверить?..

* * *Адвокат позвонил Елене в шесть сорок пять утра – она только проснулась. А у того голос бодрый, явно давно уже на ногах. Нахально, будто с секретаршей разговаривает, произнес:

– Приезжайте ко мне в офис. Как можно быстрей.

Кривцовой давно уже никто и ничего приказывать не осмеливался – однако возмущаться она не стала.