Женщины Цезаря

Мне очень жаль.

Брут мешком рухнул в кресло, где остался сидеть с открытым ртом, молча, без слова протеста. Его большие глаза, в которых застыла мука, остановились на Цезаре с тем выражением, какое появляется у старой собаки, когда она понимает, что любимый хозяин собирается убить ее, потому что от нее больше нет никакой пользы. Брут закрыл рот. Хотел что-то сказать, но не смог вымолвить ни слова. И вдруг свет в его глазах померк так быстро, словно задули свечу.

– Мне очень жаль, – повторил Цезарь, тронутый увиденным.

Шок заставил Сервилию вскочить. Она, как и Брут, не могла найти слов. Она увидела, как свет померк в глазах Брута, но не имела понятия, что на самом деле случилось с ее сыном, ибо по темпераменту она была так же далека от Брута, как Антиохия от Олисиппо.

Боль Брута всем сердцем ощутил Цезарь, а не Сервилия. Ни разу не завоеванный женщиной так, как Брут был завоеван Юлией, Цезарь все же мог понять, какое значение имела для Брута его дочь. Цезарь вдруг подумал: «Если бы я знал эту боль, нашел бы я в себе смелость убить человека – вот так, одним словом? Но – да, Цезарь, ты нашел бы в себе силы.

– Почему? – резко спросила Сервилия, чувствуя, что ей не хватает воздуха.

– Боюсь, Юлия мне нужна для заключения другого союза.

– Лучшего союза, чем с Цепионом Брутом? Не существует такого!

– Ты права: Брут – тактичный, честный, цельный. Уже много лет для нас было честью считать твоего сына членом нашей семьи.

– Ты хочешь сказать, что готов пожертвовать моим сыном, чтобы украсить твое новое политическое гнездо, Цезарь? – спросила Сервилия, оскалив зубы.

– Да. Точно так же, как ты пожертвовала бы моей дочерью, чтобы добиться своей цели, Сервилия. Мы рожаем детей, чтобы они могли наследовать славу и благосостояние семьи. Славу, которую мы добываем для них.